* * * Гервазий закричал: «То это, то иное Выдумываешь ты, но сам всему виною! Бывало так не раз, ты это знаешь тоже: Кто замуж взять хотел дочь знатного вельможи, Тот увозил ее, а если мстил — так смело! Но в сговор с москалем вступить — плохое дело! Магната польского убить… И где же… В Польше!» «Я не был в сговоре! — не сдерживаясь дольше, Воскликнул бернардин. — Из-за замков, решеток Я выкрал бы ее! Ведь целый околоток Добжинских был со мной и прочие застянки. Ах! Если бы она была, как все шляхтянки, Вынослива! Могла при лязге сабель, звоне Со мною ускакать, не думать о погоне! Но бедная! Она, взлелеянная с детства, Пугливая была, — как ей пускаться в бегство! Весенний мотылек! Рукой вооруженной Схватить ее не мог: упала бы сраженной. И я не мог… Не мог… Открыто отомстить, разрушить замок сразу? Нельзя, — узнали бы, что не стерпел отказу! Душа твоя чиста, Гервазий, ты доныне Не знаешь горьких мук отравленной гордыни! Гордыня привела меня к иному плану: Не выдавать себя, готовить мщенье пану, Убить свою любовь, не поддаваться гневу, Жениться на другой, предать забвенью Эву. Потом, потом найти, к чему придраться, И отомстить… И показалось мне, что я достиг покоя. Обрадовался я и в брак вступил с другою: Соединился я с убогою девицей; Я плохо поступил — наказан был сторицей! Я не берег ее и не жалел нимало, А мать Тадеуша любила и страдала! Но Эву я любил, и злость меня душила, Ходил я как в чаду, все было мне немило, Не мог я проявить к хозяйству интереса, Напрасно было все! По наущенью беса Сердился я на всех, ни в чем не знал утехи И от греха к греху катился без помехи… И запил наконец. Недолго прожила жена моя на свете И мне оставила дитя и муки эти. * * * Зато как сильно я всегда любил другую! Хоть много лет прошло, забыть все не могу я! Когда, измученный, глаза я закрываю, Встает передо мной бедняжка, как живая. — Я пил, но памяти не мог залить вином я, Не забывал ее, хоть был в краю ином я. Теперь в сутане я, слуга покорный божий, Израненный, в крови… О ней тоскую все же! Об Эве! В смертный час!.. Но я хочу, чтоб знали, В каких мучениях неслыханной печали Злодейство совершил. Отпраздновал тогда Горешко обрученье, Повсюду толки шли об этом обрученье, Лишь только ей кольцо надел сын каштеляна,— Упала в обморок и заболела панна, И чахла с той поры от горя и печали. Шептались — влюблена… Но кто любим, не знали… А Стольник весел был и пировал с друзьями, Он задавал балы, и дни сменялись днями, Шла за пирушкою разгульная пирушка, На что был нужен я — ничтожество, пьянчужка? Обрек меня порок на посмеянье света, Меня, который был грозой всего повета, Меня, которого звал Радзивилл «коханку», Который проезжал, бывало, по застянку Со свитой пышною, под стать и Радзивиллу, А саблю вынимал — пять тысяч их светило Вокруг моей одной, внушая страх магнатам,— И стать пьянчужкою, посмешищем ребятам! Таким ничтожеством стал грозный пан Соплица, А я ведь гордым был и вправе был гордиться…» Тут Яцек, ослабев, опять упал на ложе, А Ключник произнес: «Правдив твой суд, о боже! Ты ль это Яцек тот? Соплица — ив сутане, Проводишь жизнь свою в лишеньях и в скитанье! А шляхтич был какой! Здоровый и румяный! Я помню, пред тобой заискивали паны! Усач! Гонялись все шляхтянки за тобою! Ты с горя поседел, наказанный судьбою. И как по выстрелу не смог позавчера я Узнать первейшего стрелка родного края? А как рубился ты! Я утверждать посмею, Что ты не уступал на саблях и Матвею! Певали про тебя влюбленные шляхтянки: «Закрутит Яцек ус, и задрожат застянки, Завяжет узелок на усе пан Соплица — Хоть Радзивиллом будь, всяк перед ним смирится!» Такой же узелок ты завязал и пану, Но как ты сам надел смиренную сутану? Усач Соплица — ксендз! Суд справедливый, боже! Ты не уйдешь теперь от наказанья тоже. Я клялся: кто прольет Горешков кровь, того я…» Но Робак продолжал: «Нет, я не знал покоя… Все дьяволы меня у замка искушали, А сколько было их! Не слушал я вначале! Но Стольник в мыслях был, ему желал я смерти. «он дочку загубил, — нашептывали черти.— Взгляни, пирует он, и замок полон света, И музыка гремит, а ты потерпишь это? И не покончишь с ним теперь же, здесь, на месте. Черт подает ружье тому, кто жаждет мести!» О мщенье думал я… Тут москали явились… Глядел я, как тогда вы с недругами бились. * * * Неправда, не вступал я в сговор с москалями… О смерти думал я и вдруг увидел пламя, Глядел я на пожар сперва с восторгом детским, Почувствовал себя потом злодеем дерзким, Который ждет, чтоб все скорей в огне сгорело; Хотел спасти ее. Бежать на помощь смело И Стольника спасти… * * * Ты знаешь, как тогда вы доблестно сражались, Валились москали, на приступ не решались… Хотели отступать, палили без разбора. Тут злость меня взяла: так победит он скоро! Во всем везет ему, все с рук удачно сходит, Он вместо гибели триумф себе находит! Редели москали. Был ясный час рассвета. Он вышел на балкон, и я увидел это! Вот бриллиант его на солнце загорелся, Он гордо ус крутил и гордо огляделся; И показалось мне — узнал меня Горешко И пальцем погрозил с презрительной усмешкой. Я вырвал карабин у москаля и сразу, Не целясь, выстрелил… Поверишь ты рассказу? Все знаешь сам! Проклятый карабин! Коль обнажаешь шпагу, Ты можешь нападать и отступать по шагу, Оружие отнять, не поразить сурово. А карабин… На спуск нажал ты — и готово! Мгновенье, искорка…