КНИГА ДЕСЯТАЯ. ЭМИГРАЦИЯ. ЯЦЕК

Совещание о том, как бы спасти победителей. — Переговоры с Рыковым. — Прощание. — Важное открытие. — Надежда.

На утренней заре, темнея, нарастая, Слеталась облаков разрозненная стая; Чуть солнце за полдень поникло головою, Полнеба облегло их племя грозовое Свинцовой тучею: ее несло все ближе, Уже отяжелев, она свисала ниже, Отстала от небес одною половиной И распростерлась вширь над хмурою долиной, Вбирая все ветра, раздувшись, словно парус, На запад понесла стремительную ярость. Настала тишина, и воздух недвижимый Молчал, как будто бы тревогой одержимый. Под ветром только что клонилась долу нива И выпрямлялась вновь от бурного порыва, Бушуя волнами, теперь оцепенела И, ощетинившись, на небеса глядела. Березы гибкие, что были в придорожье Еще недавно так на плакальщиц похожи, Что, по ветру пустив серебряные косы, Склонялись трепетно под синие откосы, Теперь, безмолвные, от горести слабея, Стоят, окаменев, подобно Ниобее. И только у осин листва дрожит пугливо. Стада, привыкшие домой плестись лениво, Сегодня скучились и в страшном беспорядке Все с выгона домой пустились без оглядки. Бык опустил рога и землю бьет копытом, Пугает он телят мычанием сердитым. Огромные глаза возносит ввысь корова, Губами шлепая, вздыхает бестолково; А сзади топчется, похрюкивая, боров, Ворует хлеб в полях — таков зловредный норов! И птицы прячутся в леса, под стрехи, всюду, Одни вороны лишь усеяли запруду, Проходят важными, надменными шагами, Глазами черными следят за облаками И, крылья волоча и клювы разевая, Мечтают о дожде, от жажды изнывая, Но в страхе и они пред бурею могучей Метнулись в ближний лес, подобно черной туче. И только ласточка, прорезавши стрелою Немые небеса, окутанные мглою, Упала пулею. И в это же мгновенье Победой полною закончилось сраженье. Все бросились в дома, в овины, чтоб укрыться, Где шло побоище, там скоро разразится Борьба стихий. Кой-где сквозь хмурые покровы Еще струился свет оранжево-багровый, Но распростерлась тень, как будто сеть густая, Вылавливая свет и солнце настигая, Как будто бы с небес украсть его хотела. Тут вихрей несколько промчалось, просвистело, И капли первые посыпались без лада — Большие, светлые, точь-в-точь как зерна града. Два вихря пронеслись, рванулись друг за другом; В борьбе слились они, вертясь свистящим кругом, Пруд взбаламутили и мглою грозовою Помчались на луга и свищут над травою; Трепещут лозняки, летят сухие травы, Как пряди тонкие, уносятся в дубравы С обрывками снопов, а вихри стонут, воют, В нолях беснуются и борозды в них роют, Чтоб вихрю третьему побольше дать простора, Поднялся третий вихрь столбом земли и скоро, Став пирамидою, понесся что есть мочи, Лбом землю продолбил, засыпал звездам очи, И, разрастаясь вширь, беснуясь и бушуя, Он бурю затрубил в свою трубу большую. И тотчас же на лес обрушились все трое Всем хаосом воды, листвы, песка с травою И сломанных ветвей, — уже в глубинах чащи Медведями ревут. А дождь все злей и чаще, Надолго зарядил, и громы зарычали, И капли вдруг слились; то струнами вначале, То прядями луга вязали с небосводом, То низвергались вдруг, подобно бурным водам. И все темным-темно от черного покрова, Грозой надетого на небеса сурово… Но разрывался вдруг покров небесный, темный, И ангел бури плыл, как солнца диск огромный, Покажется, блеснет — и вновь во тьме дремучей Укроет светлый лик, захлопнув громом тучи! То буря заревет, то пронесется мимо, И тьма нависшая почти что ощутима. Все тише дождь шумит, и гром уснул далекий, Проснулся, зарычал, и хлынули потоки. Затихло наконец, и только еле-еле Шумел последний дождь да листья шелестели. Но было хорошо, что буря бушевала, Гроза, свирепствуя, все мглою покрывала, Дороги залила, смела и переправу,— Затерянный фольварк стал крепостью на славу, И о побоище, случившемся в поместье, Еще до города не докатилось вести, Не то бы шляхтичей зацапали на месте. Совет в усадьбе шел до самого рассвета, Ксендз тяжко ранен был, но, несмотря на это, Сознанья не терял, давал распоряженья, Судья их выполнял тотчас без возраженья, Велел он, чтоб вошли Гервазий, Подкоморий И Рыков, дверь они держали на запоре. Тянулась целый час их тайная беседа, Вдруг Рыков оборвал учтивого соседа И резко оттолкнул тугой кошель с деньгами. «Поляки, — он сказал, — толкуют между вами, Что воры москали, скажите же хоть вы-то, Что знали москаля по имени Никита Из рода Рыковых, имел медалей восемь, И трех крестов еще не забывать попросим, Медаль за Измаил, а эта за Очаков И за Эйлау та — для сведенья поляков! Я с Корсаковым был при славной ретираде: И был под Цюрихом представлен я к награде; И упомянут был фельдмаршалом три раза, Сам царь хвалил меня, — известно из приказа!» Вмешался бернардин: «Ну что ж, на нет — суда нет, Да только посуди, что с нами всеми станет, Когда откажешься? Не ты ли дал нам слово Уладить миром все!» «И дал и дам вам снова! — Ответил капитан.— Забудьте ваши страхи, Я честный человек, и я люблю вас, ляхи! Вы люди добрые и славитесь гульбою, Вы люди смелые — всегда готовы к бою! Кто едет на возу, у русских говорится, Тому случается под возом очутиться, Сегодня ты побил, назавтра — жди расплаты. Чего ж тут гневаться? Так и живут солдаты! Откуда бы взялось на свете столько злобы, Чтоб поражение нас разозлить могло бы? Вот потеряли мы под Цюрихом пехоту, Под Аустерлицем мне всю разгромили роту, Под Рацлавицами — вот до чего я дожил! — Костюшко косами отряд мой уничтожил! А что из этого? Я снова в Матьевицах Двух шляхтичей проткнул здоровых, круглолицых! Шли с косами на нас, и руку канониру Один из них отсек, я проучил задиру! Отчизна!.. Знаю вас! Вы все живете ею. Приказывает царь, я, Рыков, вас жалею! Москва для москаля, а Польша для поляка, По мне, пускай и так — не хочет царь, однако!» Соплица отвечал: «Мы знаем честность пана, Везде, где ни жил ты, все хвалят капитана. И предана тебе шляхетская округа. Не гневайся за дар, прошу тебя, как друга! Ведь не в обиду мы несли тебе дукаты, Мы знаем, человек ты добрый, небогатый…» «Черт! — крикнул капитан. — Вся рота перебита! А кто виновен? Плут! Я всем скажу открыто! Он командир, — и он перед царем в ответе. А вы, друзья мои, возьмите деньги эти, Ведь жалованье все ж мне платят кой-какое, Хватает и а табак, на то и на другое. А вас я полюбил, панове хлебосолы, За ваше- удальство, да и за нрав веселый! Когда приедет суд, свидетельствовать буду И постоять за вас, конечно, не забуду! Скажу, мол, что пришли, пирушка затевалась, Мы-дружно выпили и захмелели малость, Тут, как на грех, майор велел стрелять всей роте И погубил ее, так укажу в отчете. Подсуньте золота, как водится приказным, Не устоят они перед таким соблазном! Плут — старший командир, и я боюсь подвоха, Поладить надо с ним, не то вам будет плохо! Поверьте, Плут еще загнет вам заковыку, Он — штучка хитрая! Одно спасенье — выкуп. Заткните пасть ему вы банковым билетом. Что ж, как с большим мечом, подумал ты об этом? Что Плут сказал тебе? Согласен взять деньжата?» Гервазий лысину погладил виновато, Потом махнул рукой — мол, все уже готово,— Но Рыков не отстал, допытывался снова: «Что, будет Плут молчать? Пообещался панам?» Гервазий, утомясь тем следствием пространным, Вдруг палец опустил к земле без разговора, Потом махнул рукой в знак окончанья спора. «Клянусь я Ножичком, напрасны страхи эти, Ни с кем не будет Плут беседовать на свете». Тут хрустнул пальцами в сердцах, но не случайно,— Казалось, выпала из рук тяжелых тайна. Смутилось общество, увидя жест угрюмый, Охвачен каждый был тревожащею думой. Молчанье мрачное они хранили долго, Но капитан сказал: «Драл волк, задрали волка». «Почиет в мире пусть!» — добавил Подкоморий. «Увы! То божий перст! — Судья промолвил в горе. — Но неповинен я, клянусь, в пролитье крови!» С постели ксендз привстал, сурово сдвинув брови, На Ключника взглянул, сказал: «Беда! К тому же На беззащитного грешно поднять оружье! Не разрешил Христос нам и с врагом расправы! Ответишь господу за этот грех кровавый! Когда ж содеян он тобой не ради мщенья, «Pro bono publico» — простится прегрешенье». Гервазий замигал глазами в подтвержденье «Pro bono publico» — для общего спасенья». И больше не было о Плуте разговора, Напрасно поутру искали след майора, Напрасно и за труп сулили мзду народу,— Ничто не помогло. Плут канул точно в воду! Что стало с ним потом, рассказывают всяко, Но не видал его уже никто, однако! Напрасно Ключника допытывали снова. «Pro bono publico», — он отвечал сурово. И дело темное от всех укрыто было, Хоть Войский тайну знал, молчал он, как могила, Едва успела дверь за Рыковым закрыться, Ксендз Робак приказал сражавшимся явиться; Сам Подкоморий речь держал к ним: «Власть господня Оружью нашему послала мощь сегодня! Но разразился бой совсем не в пору, братья! Грозят нам бедствия, не должен их скрывать я! Ошиблись мы, и всем придется быть в ответе: Ксендз Робак новости распространял в повете, Вы сгоряча взялись за сабли, но, поди же, Война и до сих пор ничуть не стала ближе! Тот, у кого в бою особые заслуги, Тот должен нынче же Литву покинуть, други! Кропитель, Матек, ты, Тадеуш, Лейка с Бритвой, Могу поздравить вас с сегодняшнею битвой, Но вы должны бежать: коль дорога свобода, Ступайте в Польшу вы к защитникам народа. Возложим всю вину на вас мы и на Плута, Тогда никто другой не пострадает люто. Расстанемся теперь с надеждою одною: Свободная заря взойдет для нас весною! Уходите от нас скитальцами, друзья, вы, Зато вернетесь к нам во всеоружье славы! Судья припасами снабдит вас на дорогу, А я вам денег дам, панове, на подмогу!» Правдивые слова, нахмурясь, слушал каждый, Все знали: кто с царем поссорится однажды, Тому вовеки с ним жить не придется в мире, И надо бой принять, а нет, так гнить в Сибири! Вздохнули шляхтичи и, обменявшись взором, Склонили головы пред этим приговором. Хотя прославились на целый мир поляки Любовью к родине, — об этом знает всякий,— Но радостно поляк отправится в изгнанье, И годы долгие он проведет в скитанье, В борьбе со злой судьбой, покуда в бурной жизни Надежда светится, что служит он отчизне! Хотели шляхтичи тотчас же распроститься! Но Бухман возразил, не мог он согласиться! Хоть не участвовал в сражении, а все же Дискуссия ему была всего дороже. Одобрил в целом план, кой-что переиначить Шляхетству предложил, комиссию назначить И форму соблюсти, как то пристало в деле, Чтоб эмиграции точней наметить цели. Желал он продолжать еще в таком же роде, Но, так как ночь была почти что на исходе, Внимания ему не уделили много, Простились шляхтичи, ведь их ждала дорога. Соплица воротил Тадеуша с порога И так сказал ксендзу: «Хорошее известье Я получил вчера, порадуемся вместе: Узнай, что Тадя наш души не чает в Зосе, Перед отъездом пусть руки ее попросит. Поскольку не чинит препятствий Телимена, Свое согласье даст и Зося несомненно. Конечно, свадьбы их не справим втихомолку, Но можем объявить сегодня же помолвку. Тадеуш в ней найдет большое утешенье, В разлуке разные бывают искушенья. На перстень поглядев, припомнит всякий раз он, Что обручен уже, святым обетом связан, И не потянется он за плодом запретным,— Есть сила дивная в том перстеньке заветном! Сам тридцать лет назад любил я крепко панну И ею был любим; вот, думал, счастлив стану! И нас помолвили, но счастье молодое Мне не сулил господь, оставил сиротою! Невесту милую к себе призвал спаситель, Вошла красавица в небесную обитель… И, словно памятка любви моей печальной, Остался у меня мой перстень обручальный. С тех пор я на него не мог глядеть без боли, Все вспоминал о ней и так, по божьей воле, Не связывал себя вовек обетом новым, Женатым не был я, хотя остался вдовым, Хотя у Войского другая дочка тоже Красавица, к тому ж и сестры были схожи!» Судья на перстенек взглянул с немой тоскою, Невольную слезу тайком смахнув рукою, Спросил: «Что ж, обручим? К чему тянуть напрасно? Он любит девушку, и девушка согласна!» Воскликнул юноша, в слезах Судью целуя: «Ах, дядя! Как тебя за все благодарю я! Ты о моем добре печешься неустанно, Ах, если б Зосенька, что сердцу так желанна, Обручена была сегодня же со мною, Ах, если бы я мог назвать ее женою! Но не могу теперь я обручиться с нею, Не спрашивай меня! Открыться не посмею! Вот если подождать она бы согласилась, То, может быть, еще я заслужил бы милость И, может быть, любовь делами боевыми Мне б удалось снискать, украсив славой имя: Кто знает, может быть, домой вернемся вскоре, Припомните тогда об этом разговоре, Сам перед Зосенькой я преклоню колено, И сам ее руки я попрошу смиренно. Надолго, может быть, уеду я из дома, И сердце девушки достанется другому: Не стану связывать ее помолвкой скорой И ждать взаимности, не заслужил которой». Едва он высказал заветнейшие мысли, Как на ресницах две жемчужины повисли, И ясные глаза заволокли туманом, И по щекам сползли, по-девичьи румяным. А Зося слушала из глубины алькова Беседу тайную от слова и до слова; Когда же юноша так просто и так смело Открыл свою любовь, то Зося не стерпела; Слезами девушка растрогалась немало, Хотя причины их совсем не понимала: За что он полюбил? Что ждет его в дороге? Не знала Зосенька, была она в тревоге; Впервые девушка услышала нежданно Волшебные слова — любима и желанна! Метнулась к алтарю за ладанкой святою, Достала образок дрожащею рукою — Глядела с образка святая Геновефа, А в ладанке зашит клочок плаща Юзефа, Патрона любящих; с подарками святыми К мужчинам подошла и стала перед ними. «Пап покидает нас? Я на дорогу пану Подарок принесла, просить покорно стану: Пусть эту ладанку он с шеи не снимает, Молясь на образок, о Зосе вспоминает… Пусть пана бог хранит счастливым и здоровым, Чтоб свидеться опять пришлось под этим кровом!» Умолкла и глаза потупила в печали, А слезы щедрые ручьями побежали. Подарки подала стыдливо и несмело И на Тадеуша в смущенье не глядела. Подарки принял он, поцеловав ей руку: «Решиться должен я с тобою на разлуку, Ты за меня молись и будь сама здорова…» И больше он не мог произнести ни слова. Граф с Телименою, вошедшие нежданно, Слыхали все слова прощавшегося пана. И Грал, растроганный, промолвил Телимене: «Ах, сколько прелести таится в этой сцене! То воина душа с душой пастушки юной, Как лодка с кораблем, расстались ночью бурной! Нет в мире ничего достойней состраданья, Чем нежные сердца в минуту расставанья… Но время, точно вихрь, задует лишь огарок, Зато пожар горит под ветром, зол и ярок, Вот и моя душа сильней к любви стремится… Соперником тебя считал я, пан Соплица, И оттого с тобой поссорился вчера я, И драться бы готов, от ревности сгорая, Но нет у нас причин сердиться друг на дружку: Я нимфу полюбил, а ты — свою пастушку. Пускай в крови врагов потонут оскорбленья, Не станем драться мы друг с другом в ослепленье, И ссору разрешим не шпагою могучей,— Посмотрим, кто из нас любить умеет лучше! Возлюбленных своих оставим мы недаром, Возьмемся за мечи, двойным пылая жаром; Сразимся верностью, любовью и тоскою И поразим врагов бестрепетной рукою!» На Телимену Граф уставил взор влюбленный, Та ж не ответила, казалась удивленной. Судья прервал его: «Торопишься к чему ты? В имениях своих укроешься от смуты. Поверь мне, что тебя юстиция не тронет, Лишь бедных шляхтичей она со света сгонит, Страшны приказные для тех, кто не богаты, А что тебе до них? Есть у тебя дукаты!» «Нет! Это не по мне, — ответил Граф сердито,— Когда не сжалилась над сердцем Афродита, То Марс поможет мне прославиться пред строем, Не став возлюбленным, я сделаюсь героем!» Тут пани, не стерпев, его переспросила: «Кто ж не дает любить?» — «Неведомая сила! Предчувствий грозный рок своим веленьем тайным Зовет к чужим краям, к делам необычайным! Пред Гименеем я хотел бы с Телименой Сегодня, сей же час возжечь огонь священный, Но юноши пример достоин подражанья, Ведь брачному венцу он предпочел скитанья! И сердце испытать решил в лихих невзгодах, В нужде, изгнании и боевых походах. Мне те же подвиги судила воля рока, Пускай звенит мой меч, как на Бирбанте-Рокка, Пусть этот гордый звон по Польше разнесется…» Тут рукоятку сжал он жестом полководца. «Ну, если к подвигам ты чувствуешь охоту, Ступай! — промолвил ксендз. — Да сформируй-ка роту! И пап Потоцкий наш к французам изумленным Пришел не налегке, а с целым миллионом! А щедрый Радзивилл! Он заложил именье И конных два полка привел с собой, не мене! Дукаты захвати, людей у нас немало, А денег в Польше лет, за ними дело стало!» Печально повела очами Телимена. «Я вижу, что твое решенье неизменно, Ну что же, рыцарь мой, когда ты рвешься к бою, Возлюбленной цвета останутся с тобою!» Тут ленты сорвала, кокардою скрепила И приколола их к груди ему уныло. «Пускай цвета мои ведут на подвиг смелый, К мечам сверкающим, под копья и под стрелы. Когда ж прославишься делами боевыми, Бессмертной славою свое покроешь имя, Украсишь лаврами шишак и шлем кровавый,— Взгляни на этот бант, что ты носил со славой, И вспомни, как с тобой прощалась Телимена!» Припав к ее руке, он преклонил колено. Батистовым платком она лицо прикрыла И взгляд из-под него герою подарила. И так, от влажных глаз платка не отнимая, Вздыхала Графу в тон, плечами пожимая. Судья в сердцах сказал: «Путь предстоит вам длинный!» «Довольно!» — бернардин воскликнул с грозной миной. И приказанья их, подобно мрачной силе, Двоих чувствительных влюбленных разлучили. Вот обнял дядюшку Тадеуш на прощанье И руку Робака поцеловал в молчанье. Монах к груди прижал Тадеуша и в муке На голове его скрестил с молитвой руки. Взглянув на небеса, промолвил: «Сын мой, с богом!» — Заплакал… Юноша уже был за порогом. «Как! — закричал Судья. — Ушел он из-под крова, Не зная ничего? Ты не сказал ни слова?» Монах ответил: «Нет!» — и залился слезами, И плакал долго он, закрыв лицо руками. «На что бедняге знать, что жив отец, коль скоро Таиться должен он от света хуже вора! Все ж я хотел сказать — и лишь во искупленье Содеянного мной осилил искушенье!» «Подумай о себе! — молил Соплица брата,— Ты ранен тяжело, не молод, как когда-то, Со шляхтичами ты не можешь в путь пуститься. Ты говорил, есть дом, где можно приютиться! Так где же он, скажи? Не то в лесу дремучем Заботам лесника тебя, мой брат, поручим!». Но Робак отвечал: «Есть время до рассвета, Плебана позови, немедля сделай это! Пусть исповедует меня порой ночною, Вдвоем с Гервазием останься ты со мною, А двери затвори!» Исполнив приказанье, Соплица молча сел; Гервазий в ожиданье Поставил локоть свой на Ножик Перочинный И замер, наклонясь, торжественный и чинный. Но ксендз не начинал с друзьями разговора, С лица Гервазия все не сводил он взора, Как опытный хирург рукой ведет по телу И лишь затем с ножом он приступает к делу, Так Робак взгляд смягчил, чтоб не ударить сразу, На Ключника глядел, не приступал к рассказу. И, чтобы не видать удара рокового, Прикрыл глаза рукой, когда сказал сурово: «Соплица Яцек я!» Гервазий выгнул спину, Напряг все тело он, как гибкую пружину, Подался наперед и замер на мгновенье, Как будто бы валун, задержанный в паденье. И, выкатив глаза, разинув рот, зубами Грозился острыми, зашевелил усами; Меч, выпустив из рук, в коленях задержал он, И, стиснув рукоять, от злобы задрожал он, А длинный меч его, как будто бы в засаде, Чернел, концом своим покачиваясь сзади. На рысь похожим стал Гервазий разъяренный, Готовую к прыжку в лесной глуши зеленой, Когда она на миг, пред самым нападеньем, Сжимается в клубок рассчитанным движеньем. «Гервазий, не страшусь твоей руки сегодня, Простерта надо мной уже рука господня, Но именем того, кто мучился распятым И на кресте простил мучителям проклятым, И просьбе татя внял, — молю я: терпеливо Рассказ мой выслушай, открою все правдиво! Знай, с совестью моей я должен примириться, Просить прощения, хотя не все простится! Послушай исповедь и, как захочешь, позже Со мною поступи. Мы все во власти божьей!» Тут руки он сложил; в ответ на эти речи Гервазий отступил, подняв строптиво плечи. Ксендз рассказал, как он с Горешкой подружился, Как панну полюбил и сам ей полюбился, Как оттого у них с Горешкой вышла ссора; Бессвязно говорил и утомлялся скоро. И жалобами речь больного прерывалась. И вновь он говорил, преодолев усталость. Горешковы дела знал наизусть Гервазий, И разбирался он в запутанном рассказе, Хоть исповедь ксендза была подчас без лада; Не мог понять Судья всего, как было надо, Но оба слушали, склонившись у постели, А Яцек говорил все тише — еле-еле — И часто замолкал.