Так это было

…Когда кремлевскими стенами Живой от жизни огражден, Как грозный дух он был над нами, — Иных не знали мы имен. Гадали, как еще восславить Его в столице и селе. Тут ни убавить, Ни прибавить, — Так это было на земле… Мой друг пастушеского детства И трудных юношеских дней, Нам никуда с тобой не деться От зрелой памяти своей. Да нам оно и не пристало — Надеждой тешиться: авось Уйдет, умрет – как не бывало Того, что жизнь прошло насквозь. Нет, мы с тобой другой породы, — Минувший день не стал чужим. Мы знаем те и эти годы И равно им принадлежим… Так это было: четверть века Призывом к бою и труду Звучало имя человека Со словом Родина в ряду. Оно не знало меньшей меры, Уже вступая в те права, Что у людей глубокой веры Имеет имя божества. И было попросту привычно, Что он сквозь трубочный дымок Все в мире видел самолично И всем заведовал, как бог; Что простирались эти руки До всех на свете главных дел — Всех производств, Любой науки, Морских глубин и звездных тел; И всех свершений счет несметный Был предуказан – что к чему; И даже славою посмертной Герой обязан был ему… И те, что рядом шли вначале, Подполье знали и тюрьму, И брали власть, и воевали, — Сходили в тень по одному; Кто в тень, кто в сон – тот список длинен, — В разряд досрочных стариков. Уже не баловал Калинин Кремлевским чаем ходоков… А те и вовсе под запретом, А тех и нет уже давно. И где каким висеть портретам — Впредь на века заведено… Так на земле он жил и правил, Держа бразды крутой рукой. И кто при нем его не славил, Не возносил — Найдись такой! Не зря, должно быть, сын востока, Он до конца являл черты Своей крутой, своей жестокой Неправоты. И правоты. Но кто из нас годится в судьи — Решать, кто прав, кто виноват? О людях речь идет, а люди Богов не сами ли творят? Не мы ль, певцы почетной темы, Мир извещавшие спроста,, Что и о нем самом поэмы Нам лично он вложил в уста? Не те ли все, что в чинном зале, И рта открыть ему не дав, Уже, вставая, восклицали: «Ура! Он снова будет прав…»? Что ж, если опыт вышел боком, Кому пенять, что он таков? Великий Ленин не был богом И не учил творить богов. Кому пенять! Страна, держава В суровых буднях трудовых Ту славу имени держала На вышках строек мировых. И русских воинов отвага Ее от волжских берегов Несла до черных стен рейхстага На жарком темени стволов… Мой сверстник, друг и однокашник, Что был мальчонкой в Октябре, Товарищ юности незряшной, С кем рядом шли в одной поре, — Не мы ль, сыны, на подвиг дерзкий, На жертвы призванной земли, То имя-знамя в нашем сердце По пятилеткам пронесли? И знали мы в трудах похода, Что были знамени верны Не мы одни, Но цвет народа, Но честь и разум всей страны. Мы звали – станем ли лукавить? — Его отцом в стране-семье. Тут ни убавить, Ни прибавить, — Так это было на земле. То был отец, чье только слово, Чьей только брови малый знак — Закон. Исполни долг суровый — И что не так, Скажи, что так… О том не пели наши оды, Что в час лихой, закон презрев, Он мог на целые народы Обрушить свой верховный гнев… А что подчас такие бури Судьбе одной могли послать, Во всей доподлинной натуре — Тебе об этом лучше знать. Но в испытаньях нашей доли Была, однако, дорога Та непреклонность отчей воли, С какою мы на ратном поле В час горький встретили врага… И под Москвой, и на Урале — В труде, лишеньях и борьбе — Мы этой воле доверяли Никак не меньше, чем себе. Мы с нею шли, чтоб мир избавить, Чтоб жизнь от смерти отстоять. Тут ни убавить, Ни прибавить, — Ты помнишь все, отчизна-мать. Ему, кто все, казалось, ведал, Наметив курс грядущим дням, Мы все обязаны победой, Как ею он обязан нам… На торжестве о том ли толки, Во что нам стала та страда, Когда мы сами вплоть до Волги Сдавали чохом города. О том ли речь, страна родная, Каких и скольких сыновей Не досчиталась ты, рыдая Под гром победных батарей… Салют! И снова пятилетка. И все тесней лучам в венце. Уже и сам себя нередко Он в третьем называл лице. Уже и в келье той кремлевской, И в новом блеске древних зал Он сам от плоти стариковской Себя отдельно созерцал. Уже в веках свое величье, Что весь наш хор сулил ему, Меж прочих дел, хотелось лично При жизни видеть самому. Спешил. И все казалось мало. Уже сомкнулся с Волгой Дон. Канала Только не хватало, Чтоб с Марса был бы виден он!.. И за наметкой той вселенской Уже как хочешь поспевай — Не в дальних далях, – наш смоленский, Забытый им и богом, Женский, Послевоенный вдовий край. Где занесло следы поземкой И в селах душам куцый счет, А мать-кормилица с котомкой В Москву за песнями бредет… И я за дальней звонкой далью, Наедине с самим собой, Я всюду видел тетку Дарью На нашей родине с тобой; С ее терпеньем безнадежным, С ее избою без сеней, И трудоднем пустопорожним, И трудоночью – не полней; С ее дурным озимым клином На этих сотках под окном; И на печи ее овином, И середи избы гумном; И ступой – мельницей домашней — Никак, из древности седой; Со всей бедой — Войной вчерашней И тяжкой нынешней бедой. Но и у самого предела Тоски, не высказанной вслух, Сама с собой – и то не смела Душа ступить за некий круг. То был рубеж запретной зоны, Куда для смертных вход закрыт, Где стража зоркости бессонной У проходных вросла в гранит… И, видя жизни этой вечер, Помыслить даже кто бы смог, Что и в Кремле никто не вечен И что всему выходит срок… Но не ударила царь-пушка, Не взвыл царь-колокол в ночи, Как в час урочный та Старушка Подобрала свои ключи — Ко всем дверям, замкам, запорам, Не зацепив лихих звонков, И по кремлевским коридорам Прошла к нему без пропусков. Вступила в комнату без стука, Едва заметный знак дала — И удалилась прочь наука, Старушке этой сдав дела… Сломилась ночь, в окне синея Из-под задернутых гардин. И он один остался с нею, Один — Со смертью – на один… Вот так, а может, как иначе — Для нас, для мира не простой, Тот день настал, Черту означил, И мы давно за той чертой… Как говорят, отца родного Не проводил в последний путь, Еще ты вроде молодого, Хоть борода ползи на грудь. Еще в виду отцовский разум, И власть, и опыт многих лет… Но вот уйдет отец – и разом Твоей той молодости нет… Так мы не в присказке, на деле, Когда судьба тряхнула нас, Мы все как будто постарели — Нет, повзрослели – в этот час. Безмолвным строем в день утраты Вступали мы в Колонный зал, Тот самый зал, где он когда-то У гроба Ленина стоял. Стоял поникший и спокойный С рукою правой на груди. А эти годы, стройки, войны — Все это было впереди; Все эти даты, вехи, сроки, Что нашу метили судьбу, И этот день, такой далекий, Как видеть нам его в гробу. В минуты памятные эти — На тризне грозного отца — Мы стали полностью в ответе За все на свете — До конца. И не сробели на дороге, Минуя трудный поворот. Что ж, сами люди, а не боги Смотреть обязаны вперед. Там – хороши они иль плохи — Покажет дело впереди, А ей, на всем ходу, эпохе, Уже не скажешь: «Погоди!» Не вступишь с нею в словопренья, Когда гремит путем своим… Не останавливалось время, Лишь становилося иным. Земля живая зеленела, Все в рост гнала, чему расти. Творил свое большое дело Народ на избранном пути. Страну от края и до края, Судьбу свою, судьбу детей Не божеству уже вверяя, А только собственной своей Хозяйской мудрости. Должно быть, В дела по-новому вступил Его, народа, зрелый опыт И вместе юношеский пыл. Они как будто из-под спуда Возникли – новый брать редут… И что же – чудо иль не чудо, — Дела идут не так уж худо — И друг и недруг признают. А если кто какой деталью Смущен, так правде не во вред Давайте спросим тетку Дарью — Всего ценней ее ответ… Но молвить к слову: на Днепре ли, На Ангаре ль – в любых местах — Я отмечал: народ добрее, С самим собою мягче стал… Я рад бывал, как доброй вести, Как знаку жданных перемен, И шутке нынешней и песне, Что дням минувшим не в пример. Ах, песня в поле, – в самом деле Ее не слышал я давно, Уже казалось мне, что пели Ее лишь где-нибудь в кино, — Как вдруг он с дальнего покоса Возник в тиши вечеровой, Воскресшей песни отголосок, На нашей родине с тобой. И на дороге, в темном поле, Внезапно за душу схватив, Мне грудь стеснил до сладкой боли Тот грустный будто бы мотив… Я эти малые приметы Сравнил бы смело с целиной И дерзким росчерком ракеты, Что побывала за Луной… За годом – год, за вехой – веха. За полосою – полоса. Нелегок путь. Но ветер века — Он в наши дует паруса. Вступает правды власть святая В свои могучие права, Живет на свете, облетая Материки и острова. Она все подлинней и шире В чреде земных надежд и гроз. Мы – это мы сегодня в мире, И в мире с нас Не меньший спрос! И высших нет для нас велений — Одно начертано огнем: В большом и малом быть, как Ленин, Свой ясный разум видеть в нем. С ним сердцу нечего страшиться, И в нашей книге золотой Нет ни одной такой страницы, Ни строчки, даже запятой, Чтоб нашу славу притемнила, Чтоб заслонила нашу честь. Да, все, что с нами было, — Было! А то, что есть, — То с нами здесь! И все от корки и до корки, Что в книгу вписано вчера, Все с нами – в силу поговорки Насчет пера И топора… И правда дел – она на страже, Ее никак не обойдешь, Все налицо при ней – и даже Когда молчанье – тоже ложь… Кому другому, но поэту Молчать потомки не дадут, Его к суровому ответу Особый вытребует суд. Я не страшусь суда такого И, может, жду его давно, Пускай не мне еще то слово, Что ёмче всех, сказать дано. Мое – от сердца – не на ветер, Оно в готовности любой: Я жил, я был – за все на свете Я отвечаю головой. Нет выше долга, жарче страсти Стоять на том В труде любом! Спасибо, Родина, за счастье С тобою быть в пути твоем. За новым трудным перевалом — Вздохнуть С тобою заодно. И дальше в путь — Большим иль малым, Ах, самым малым — Все равно! Она моя – твоя победа, Она моя – твоя печаль, Как твой призыв: Со мною следуй, И обретай в пути, И ведай За далью – даль. За далью – даль!