К концу дороги

Сто раз тебе мое спасибо, Судьба,          что изо всех дорог Мне подсказала верный выбор Дороги этой на восток. И транссибирской магистралью, Кратчайшим, может быть, путем Связала с нашей главной далью Мой трудный день И легкий дом. Судьба, понятно, не причина, Но эта даль всего верней Сибирь с Москвой сличать учила, Москву с Сибирью наших дней. И эти два большие слова, Чей смысл поистине велик, На гребне возраста иного, На рубеже эпохи новой Я как бы наново постиг. Москва. Сибирь. Два эти слова Звучали именем страны, В значенье дикости суровой Для мира чуждого равны. Теперь и в том надменном мире — Все те ж слова: Сибирь – Москва, Да на ином уже помине Пошла разучивать молва. Добро! Но мы не позабыли, Какою притчей той молвы Мы столько лет на свете были И как нас чествовали вы. Почти полвека на бумаге Строчили вы, добра полны, О том, что босы мы и наги, И неумелы, и темны. Что не осилить нам разрухи, Не утеплить своей зимы. Что родом тюхи да матюхи, Да простаки, да ваньки мы. И на бумаге и в эфире Вещали вы, что нам едва ль Удастся выучить в Сибири Своих медведей Делать сталь. Что в нашей бедности безбрежной — Не смех ли курам наш почин, Когда в новинку скрип тележный, Не то что музыка машин. И что у нас безвестно слово Наук, доступных вам давно. Что нам опричь сосны еловой Постичь иного не дано. Что мы – Сибирь. А мы тем часом Свою в виду держали даль. И прогремела грозным гласом В годину битвы наша сталь. Она, рожденная в Сибири, Несла на собственной волне, Как миру весть о жданном мире, Победу нашу в той войне. И каждой каплей нашей крови, Так щедро пролитой на ней, И каждым вздохом скорби вдовьей И горя наших матерей, — Жестокой памяти страницей — На том безжалостном торгу — Она оплачена сторицей, И мы у мира не в долгу… Я повторю, хотя вначале О том велась как будто речь, Что в жизни много всяких далей, — Сумей одной не пренебречь. Такая даль – твое заданье, Твоя надежда или цель. И нужды нет всегда за далью Скакать за тридевять земель. Они при нас и в нас до гроба — Ее заветные края. Хотя со мной вопрос особый, Как выше высказался я. С моим заданьем в эти сроки Я свой в пути копил запас, И возвращался с полдороги, И повторял ее не раз. Нехитрым замыслом влекомый, Я продвигался тем путем, И хоть в дороге был, хоть дома — Я жил в пути и пел о нем. И пусть до времени безвестно Мелькнул какой-то и прошел По краю выемки отвесной Тайги неровный гребешок; Какой-то мост пропел мгновенно На басовой тугой струне, Какой-то, может, день бесценный Остался где-то в стороне. Ничто душой не позабыто И не завянет на корню, Чему она была открыта, Как первой молодости дню. Хоть критик мой, вполне возможно, Уже решил, пожав плечом, Что транспорт железнодорожный Я неудачно предпочел. Мол, этот способ допотопный В наш век, что в скоростях, не тот, Он от задач своих, подобно Литературе, отстает. Я утверждаю: всякий способ, Какой для дела изберешь, Не только поезд, Но и посох, Смотря кому, А то – хорош! И впору высшим интересам, Что зазывают в мир дорог… А впрочем, авиаэкспрессом Я и теперь не пренебрег. Мне этим летом было надо Застать в разгаре жданный день, Когда Ангарского каскада Приспела новая ступень. И стрелкам времени навстречу Я устремился к Ангаре, В Москве оставив поздний вечер И Братск увидев на заре. И под крутой скалой Пурсеем, Как у Иркутска на посту, В числе почетных ротозеев В тот день маячил на мосту. Смотрел, как там, на перемычке, Другой могучий гидрострой В июльский день в короткой стычке Справлялся с нижней Ангарой… И, отдавая дань просторным Краям, что прочила Сибирь, В наш век нимало не зазорным Я находил автомобиль. Так, при оказии попутной, Я даром дня не потерял, А завернул в дали иркутской В тот Александровский централ, Что в песнях каторги прославлен, И на иной совсем поре, В известном смысле, был поставлен Едва ль бедней, чем при царе… Своей оградой капитальной В глуши таежной обнесен, Стоял он, памятник печальный Крутых по-разному времен. И вот в июльский полдень сонный, В недвижной тягостной тиши, Я обошел тот дом казенный, Не услыхав живой души. И только в каменной пустыне, Под низким небом потолков, Гремели камеры пустые Безлюдным отзвуком шагов… Уже указом упраздненный, Он ждал, казенный этот дом, Какой-то миссии ученой, И только сторож был при нем. Он рад был мне, в глуши тоскуя, Водил, показывал тюрьму И вслух высчитывал, какую Назначат пенсию ему… Свое угрюмое наследство Так хоронила ты, Сибирь. И вспомнил я тебя, друг детства, И тех годов глухую быль… Но – дальше. Слава – самолету, И вездеходу – мой поклон. Однако мне еще в охоту И ты, мой старый друг, вагон. Без той оснастки идеальной Я обойтись уже не мог, Когда махнул в дороге дальней На Дальний, собственно, Восток. Мне край земли, где сроду не был, Лишь знал по книгам, проку нет Впервые в жизни видеть с неба, Как будто местности макет. Нет, мы у столика под тенью, Что за окном бежит своя, Поставим с толком наблюденье За вами, новые края! Привычным опытом займемся В другом купе на четверых, Давно попутчики-знакомцы Сошли на станциях своих. Да и вагон другой. Ну что же: В пути, как в жизни, всякий раз Есть пассажиры помоложе, И впору нам, и старше нас. Душа полна, как ветром парус, Какая даль распочата! Еще туда-сюда – Чита, А завалился за Хабаровск — Земля совсем уже не та. Другие краски на поверке, И белый свет уже не тот. Таежный гребень островерхий Уже по сердцу не скребнет. Другая песня — Краснолесье, — Не то леса, не то сады. Поля, просторы – хоть залейся, Покосы буйны – до беды. В новинку мне и так-то любы По заливным долинам рек, Там-сям в хлебах деревьев купы, Что здесь не тронул дровосек… Но край, таким богатством чудный, Что за окном, красуясь, тек, Лесной, земельный, горнорудный, Простертый вдоль и поперек, — И он таил в себе подспудный Уже знакомый мне упрек. Смотри, читалось в том упреке, Как изобилен и широк Не просто край иной, далекий, А Дальний, именно, Восток, — Ты обозрел его с дороги Всего на двадцать, может, строк. Слуга балованный народа, Давно не юноша, поэт, Из фонда богом данных лет Ты краю этому и года Не уделил. И верно – нет. А не в ущерб ли звонкой славе Такой существенный пробел? Что, скажешь: пропасть всяких дел?.. Нет, но какой мне край не вправе Пенять, что я его не пел! Начну считать – собьюсь со счета: Какими ты наделена, Моя великая страна, Краями! То-то и оно-то, Что жизнь, по странности, одна… И не тому ли я упреку Всем сердцем внял моим, когда Я в эту бросился дорогу В послевоенные года. И пусть виски мои седые При встрече видит этот край, Куда добрался я впервые. Но вы глядите, молодые, Не прогадайте невзначай Свой край, далекий или близкий, Свое призванье, свой успех — Из-за московской ли прописки Или иных каких помех… Не отблеск, отблеском рожденный, — Ты по себе свой край оставь, Твоею песней утвержденный, — Вот славы подлинной устав! Как этот, в пору новоселья, Нам край открыли золотой Ученый друг его Арсеньев И наш Фадеев молодой. Заветный край особой славы, В чьи заповедные места Из-под Орла, из-под Полтавы Влеклась народная мечта. Пусть не мое, а чье-то детство И чья-то юность в давний срок Теряли вдруг в порту Одессы Родную землю из-под ног; Чтоб в чуждом море пост жестокий Переселенческий отбыть И где-то, где-то на востоке На твердый берег соступить. Нет, мне не только что из чтенья, Хоть книг довольно под рукой, Мне эти памятны виденья Какой-то памятью другой… Безвестный край. Пожитков груда, Ночлег бездомный. Плач ребят. И даль Сибири, что отсюда Лежит с восхода на закат… И я, с заката прибывая, Ее отсюда вижу вдруг. Ага! Ты вот еще какая! И торопливей сердца стук… Огни. Гудки. По пояс в гору, Как крепость, врезанный вокзал. И наш над ним приморский город, Что Ленин нашенским назвал… Такие разные – и все же, Как младший брат И старший брат, Большим и кровным сходством схожи Владивосток и Ленинград. Той службе преданные свято, Что им досталась на века, На двух краях материка Стоят два труженика-брата, Два наших славных моряка — Два зримых миру маяка… Владивосток! Наверх, на выход. И – берег! Шляпу с головы У океана. – Здравствуй, Тихий, Поклон от матушки-Москвы; От Волги-матушки – не малой И по твоим статям реки; Поклон от батюшки-Урала — Первейшей мастера руки; Еще, понятно, от Байкала, Чьи воды древнего провала По-океански глубоки; От Ангары и всей Сибири, Чей на земле в расцвете век, — От этой дали, этой шири, Что я недаром пересек. Она не просто сотня станций, Что в строчку тянутся на ней, Она отсюда и в пространстве И в нашем времени видней. На ней огнем горят отметки, Что поколенью моему Светили с первой пятилетки, Учили смолоду уму… Все дни и дали в грудь вбирая, Страна родная, полон я Тем, что от края и до края Ты вся – моя,                     моя,                           моя! На все, что внове И не внове, Навек прочны мои права. И все смелее, наготове Из сердца верного слова.