‹1920›

* * * «Разведка боем» — два коротких слова. Роптали орудийные басы, И командир поглядывал сурово На крохотные дамские часы. Сквозь заградительный огонь прорвались, Кричали и кололи на лету. А в полдень подчеркнул штабного палец Захваченную утром высоту. Штыком вскрывали пресные консервы, Убитых хоронили, как во сне. Молчали. Командир очнулся первый: В холодной предрассветной тишине, Когда дышали мертвые покоем, Очистить высоту пришел приказ. И, повторив слова: «Разведка боем», — Угрюмый командир не поднял глаз. А час спустя заря позолотила Чужой горы чернильные края. Дай оглянуться — там мои могилы, Разведка боем, молодость моя!

‹1938›

ДЫХАНИЕ Мальчика игрушечный кораблик Уплывает в розовую ночь, Если паруса его ослабли, Может им дыхание помочь. То, что домогается и клянчит, На морозе обретает цвет, Одолеть не может одуванчик И в минуту облетает свет. То, что крепче мрамора победы, Хрупкое, не хочет уступать, О котором бредит напоследок Зеркала нетронутая гладь.

‹1939›

* * * Так ждать, чтоб даже память вымерла, Чтоб стал непроходимым день, Чтоб умирать при милом имени И догонять чужую тень, Чтоб не довериться и зеркалу, Чтоб от подушки утаить, Чтоб свет своей любви и верности Зарыть, запрятать, затемнить, Чтоб пальцы невзначай не хрустнули. Чтоб вздох и тот зажать в руке, Так ждать, чтоб, мертвый, он почувствовал Горячий ветер на щеке.

‹1942›

* * * Когда я был молод, была уж война, Я жизнь свою прожил — и снова война. Я все же запомнил из жизни той громкой Не музыку марша, не грозы, не бомбы, А где-то в рыбацком селенье глухом К скале прилепившийся маленький дом. В том доме матрос расставался с хозяйкой И грустные руки метались, как чайки. И годы, и годы мерещатся мне Все те же две тени на белой стене.

‹1945›

* * * Я смутно жил и неуверенно, И говорил я о другом, Но помню я большое дерево, Чернильное на голубом, И помню милую мне женщину, Не знаю, мало ль было сил, Но суеверно и застенчиво Я руку взял и отпустил. И все давным-давно потеряно, И даже нет следа обид, И только где-то то же дерево Еще по-прежнему стоит.

‹1945›

* * * Ты говоришь, что я замолк, И с ревностью и с укоризной. Париж не лес, и я не волк, Но жизнь не вычеркнешь из жизни. А жил я там, где, сер и сед, Подобен каменному бору, И голубой и в пепле лет, Стоит, шумит великий город. Там даже счастье нипочем, От слова там легко и больно, И там с шарманкой под окном И плачет и смеется вольность. Прости, что жил я в том лесу, Что все я пережил и выжил, Что до могилы донесу Большие сумерки Парижа.

‹1945›

* * * Чужое горе — оно как овод, Ты отмахнешься, и сядет снова, Захочешь выйти, а выйти поздно, Оно — горячий и мокрый воздух, И как ни дышишь, все так же душно. Оно не слышит, оно — кликуша, Оно приходит и ночью ноет, А что с ним делать — оно чужое.

‹1945›

ЙОХАННЕС СЕМПЕР

(1892–1970)

С эстонского

У МОРЯ Там — торная дорога без преград. Здесь — вольно плещется волна, морская глубина. Там — жалкий маскарад, актеры в мертвых позах, столы в бумажных розах. Стряхни с себя, освободись же ты от смертного удушья суеты. Здесь по ночам гудят седые волны, соленый ветер ноздри мне щекочет. Недаром юность хочет плыть не по торному пути — постранствовать, за счастием брести, все испытать, все сжать в своей горсти, во все проникнуть, всем плениться и ритмами вселенной опьяниться. Я жду ответа от пучины — дай в руки мне ключи первопричины! Со всех сторон вопросов череда: зачем родился я, куда я сгину, что раньше срока нам сгибает спину, что разрушает навсегда? Что у машины и на пашне гнетет и гонит бедный люд? Откуда голод, враг всегдашний, зачем закон неправ и лют? Откуда гнет? Откуда голод? Зачем весь мир войной расколот? Зачем взывает к нам о братстве не нами выдуманный бог? Где истина? Как до нее добраться? Чей лозунг чист, и не убог, и стоит крови, пролитой так щедро? И вдруг шальным порывом ветра все выходы и входы отперты, все с петель сорваны ворота. Растет поток рабочего народа. Их лица в саже, стиснуты их рты, охрипшие взывают голоса. Подъяты красных флагов паруса. А впереди — морская ширь, краса! Все прошлое смывают эти волны! И, новой жизнью безраздельно полный я, слепо ищущий ответов, — я точка, я ничто. Но сердце, бурной музыки отведав, морским прибоем залито! А те вопросы, та тоска рассыпались крупинками песка. Отлив сменяется приливом, и плещет жизненный поток в могуществе нетерпеливом, капризен, нежен и жесток. И блещет вольная пучина. Сверкает шторм. Встает рассвет. Всему отжившему — кончина, всему живущему — привет!