IV

Покуда метели кипели в небесном котле,однажды неделю терпели на Новой Земле.Бывал-добирался да жил-поживал без пропискив Архангельске, Вологде, Бийске и Новосибирске.Легко-белопенно качала онежская зыбь,бездонно-вселенно молчала байкальская глыбь.Добавлю ещё в эту евроазийскую брагуя Ригу и Хельсинки, Вильнюс, Варшаву и Прагу:пускай не Россия, а всё не чужая земля —история наша такие плетёт вензеля.А сверху кто сведущ в родимых земных окоёмах —ещё сыпанет лепестки вычегодских черёмух,в сияние венских свечей и скрипичных ключейплеснёт сыктывкарских и питерских белых ночей…Ну, вот тебе два – докатились уже до концерта,хотя исчерпали едва половину рецепта.В глазастой моей погребушке чего только нет:печорские уголь и сёмга, усинская нефть,туманы Мурмана и птичий базар Кандалакши,челябинский тракт в обрамлении розовой кашки,ракиты в пыли новгородской и псковской земли,где давние дремлют курганы и дышат кремли;уральские хляби и харьюз опять же уральский,якутский алмаз, свежеловленый омуль байкальский,копчёная волжская стерлядь, казанский чак-чак…Анапское солнце – и то потемнеет в очах.От чёрного угля до белых ночей и медведейотыщется всё под обложками энциклопедий.Но что на бумаге роится, летит и плывёт,без голоса, вкуса и запаха не оживёт.Да если они и добавятся – дело пустое.Здесь надобно чувство иное, хотя бы шестое,чтоб этот случайный, невообразимый комокс тобою сомкнулся и кровью твоею намок…

V

Платя за билеты надеждой и жизнью самою,по белому свету я езжу с сердечной сумою,ромашку, полынь, мать-и-мачеху да лебедус небесною синью в котомку живую кладу.Пока её стенка не просит иглы и заплатки,как сонный зародыш растёт в тяжелеющей маткеиз влаги любовной и цепких белковых рядов,во мне облекается плотью Страна Городов.Она, если верить учебнику или плакату,подобна то маленькой ящерке, то целаканту,а по завершении всей череды родовойобъявится миру своей золотой головой. Она уже ищет украдкой, на что опереться,и снова мне тычется пяткою в самое сердце.Но светом и холодом тьму и тепло заменя,хотя бы полдня она как проживёт без меня?Из моря солёного выйдя на горькую сушу,кому западёт она в неискушённую душу,повадкой и повестью на сердце ляжет кому,чтоб наново – честью и совестью и по уму?Какими далёкими ныне от нас городамисыграют потомки, дороги свои коротая?Какие вдали за собой сохранит именастрана моя, что не убита и не рождена?А, впрочем, и наша тропинка неисповедима.Бог даст, повидаем и Рима-Иерусалима,а то и древнее отыщем: айда поглядимв башкирской ковыльной степи земляной Аркаим.Когда корешками на тысячи лет углубиться —не всё ли едино, какая верста и столица?И раньше бывали медвежьи углы-времена,да вновь прорастали из тёплой земли семена.И мы на пути подорожные наши скрижалине с чистого камня писали, а лишь продолжали,поскольку не нами затеяна эта игразадолго до Юрьева града и града Петра…2005 г.

Осколки

«Аэробус «Люфтганзы» снижается над сосняками…»

Сабине Боде, автору книги “Die vergessene Generation” («Забытое поколение»)

Аэробус «Люфтганзы» снижается над сосняками —ущипните меня, если это и вправду январь…У наследников Гёте опять нелады со снегами:где повыше – бело, а пониже – осенняя хмарь.Наши зимы сибирские здесь поминают не всуе,и едва осыпаются рыхлые тучи с вышин —тормозят автобаны, на летней резине буксуяи гармошки губные творя из разбитых машин…Дело прошлое вроде, заросшее тиной и торфом,но и внукам иным – отчего, догадаться могу —снятся бомберы в небе над Гамбургом и Дюссельдорфоми убитые танки, застывшие в русском снегу.И во времени нынешнем неисправимо неместный,в понарошной атаке сражённый не раз наповал,не английский когда-то я взялся учить, а немецкийне за Гёте и Шиллера… Их я потом прочитал.

Упрямец

Памяти

Александра Даниловича Никонорова,

деда уральского поэта Нины Ягодинцевой

Каждый крест поодиночке нёс,на покосе-пахоте хлестался.А когда затеяли колхоз,мужики вошли, а он – остался…Командир сказал: не отходить —и тотчас навек отвоевался.Помирать решили погодить.Мужики ушли, а он – остался.Собственно, и всё. А мог бы жить,подпирать на старости наличник.Но такой упёртый был мужик —до корней волос единоличник.

«Ещё не прочитанным свитком Плутарха…»

Ещё не прочитанным свитком Плутархадорожная стелется ткань.За дальним пригорком лежит Таматарха,по-нынешнему – Тамань.Унылы спалённые солнцем равнины,но сквозь микропор сандалетмне колют подошвы сухие травины,под каждою – тысячи лет.Над кем этот ястреб распахивал крылья,суля безымянный покой?Кто стал этой лёгкою тонкою пылью,что я подымаю ногой?Которое племя уйдёт, не горюя,с земли, где приморская граньвместила эллинскую Фанагориюи русскую Тьмутаракань?И чудится: скачут комонные готы.Гляди: половецкий дозор…Но от поворота – бетонные доты,кабаньи глазки амбразур.И в кровную память забытого предка,саднящую в левом соске,вливается свежею струйкой заметкана мемориальной доске.