Совершенно свободной она проснулась на следующее утро. Чувства к отцу полностью исчезли. Чувство вины и чувство долга, которые он культивировал в ней годами. Любовь и желание понравиться, которые она культивировала сама в себе. Как будто у нее больше не было отца. Эльза проговорила эту мысль вслух.

— У меня больше нет отца.

Внутри ничего не болело. Ну что ж, матери у нее тоже долго не было, а сейчас она есть… Равноценный обмен. Но как же он теперь будет жить? Стареть в своем пропитанном злобой одиночестве? Усилием воли Эльза прогнала эту мысль. Ее не должна интересовать судьба человека, который оскорбил ее и поднял на нее руку. Кем бы он ей ни приходился.

И Эльза улыбнулась своей свободе, осуждать за которую ее теперь было некому. Теперь она сделает то, что собиралась: съездит в город у моря и заберет сюда маму. Вадим Сергеевич не хотел, чтоб они ехали через границу нелегально, но они будут осторожны. Сколько можно ждать?

Нога почти не болела, но Эльза все равно выпила таблетку — на всякий случай. Собрала небольшую сумку, взяла паспорт, и, предупредив портье, что ее не будет несколько дней, оставила ему свой номер телефона.

Через пять часов она уже была в городе у моря. И первое, что сделала там — это вынула из кошелька и надела на палец кольцо с малахитом. А, идя по старинному перрону, поймала себя на мысли о том, что могла бы и раньше часто приезжать сюда. Ведь это определенно чудеснейший город на свете. Почему она не делала этого? Ах да, ее печалили мысли о маме… Подумать только, насколько интересней была бы ее жизнь, если бы ее отец не оказался мерзавцем.

Выйдя с перрона, Эльза купила мороженое и села на скамейку. Луч солнца прокрался сквозь крону каштана и солнечным зайчиком заглянул ей в глаза. Она зажмурилась, улыбнулась и откусила мороженое. Нет, она не будет думать о плохом, ее ждут дела. По крайней мере, одно дело, которое она планирует сделать прямо сегодня.

Доев самый вкусный в ее жизни пломбир, Эльза набрала номер такси, и вскоре уже стояла у широко распахнутой двери подъезда. На площадке было темно, но условный стук «La vie en rose» сделал свое дело: дверь быстро открылась, и Эльза увидела на пороге женский силуэт. Но это была не мама. Это была Французская проститутка с бокалом в руке. Правда, узнать ее можно было только по осанке.

— Здравствуйте.

— Привет. Меня зовут Майя.

— Меня — Эльза.

Майя хрипло рассмеялась. На этот раз она была без шиньона, в дорогих джинсах и свободной желтой блузе.

— Я тебя помню, — и с улыбкой крикнула вглубь темного коридора: — Мануэла, это к тебе! У кого-то, кажется, чутье на праздники.

Взяв Эльзу за плечо свободной рукой, она увлекла ее в дом, шепнув на ухо: «У меня сегодня день рождения». От пожилой женщины, которую Эльза видела в прошлый раз в образе фрика, пахло духами «Poison» и немножко шампанским. Отчего-то это смешение ароматов показалось Эльзе знакомым. И вообще она внезапно почувствовала себя очень уютно.

Они дошли до дальней комнаты, из приоткрытой двери которой лился приглушенный свет. Эльза вошла и ахнула. На окна опускались все те же тяжелые портьеры, посередине комнаты стоял тот же круглый старинный стол с гнутыми ножками. Но обстановка совершенно изменилась. Везде горели свечи, и их было множество. Некоторые стояли в канделябрах или подсвечниках, некоторые — на обычных блюдцах, и света они давали столько, что никакого другого освещения не требовалось. Вокруг стола сидели мама, Элла, Наташа с мужем и еще несколько человек, которых Эльза не знала. Мама всплеснула руками, выскочила из-за стола и повисла у нее на шее.

— Лизанька, счастье мое! Как чудесно! И ты так вовремя…

Эльза прижалась к матери и вдруг поняла, почему ей тут так хорошо. Это же лежало на поверхности! Она просто дома. Ее дом там, где мама, а долгие семнадцать лет у нее этого просто не было… На глаза навернулись слезы, и она крепче сжала Мануэлу в объятьях. И услышала хриплый голос Майи:

— Дорогие мои гости, когда эти две девушки расцепятся, я с удовольствием представлю вам одну из них.

Мануэла с Эльзой рассмеялись, мать взяла дочь за талию и встала рядом. Майя продолжила:

— Дорогие, вот эта очаровашка — Эльза Марин, дочь Мануэлы, лицо которой мы последние годы лицезрели на афишах, расклеенных по этому гостеприимному дому. Как я понимаю, она недавно нашлась, и теперь уже нас не покинет. Правду я говорю, детка?

Все рассмеялись, а Эльза показала ей малахитовое кольцо на руке.

— Я счастлива новой встрече с вами, Майя. Я вообще день ото дня становлюсь все счастливей, как вы и предсказывали. Хотя порой место для счастья высвобождается нелегко.

Майя задумчиво посмотрела на нее.

— Да, ты права. Нелегко. Но если ты сама решаешь, что делать и кем быть, все преодолимо. Потому что жизнь становится живой, и в ней появляются настоящие люди. Вот тут, например, сидят такие, и они — мое счастье… Золото, а не люди. Хранят меня лучше, чем малахиты.

И женщина, большую часть времени игравшая роль городской сумасшедшей, опустила руку в карман, вынула горсть зеленых камешков, похожих на тот, что красовался на пальце у Эльзы, и подмигнула. Эльза вдруг заметила, как хорошо Майя накрашена, какие красивые у нее украшения. И одета со вкусом. Что ж, она явно не актриса одного амплуа…

— Итак, детка, ты пришла вовремя. Мы планировали устроить импровизированный концерт.

И Майя пошла к фортепьяно, на передней части которого были закреплены два серебряных подсвечника с толстыми желтыми свечами. Открыла крышку, села за инструмент, и легко, профессионально поднимая кисти, коснулась пальцами клавиш. Эльза узнала первые аккорды «Vissi d'arte» из «Тоски». И вдруг Майя запела. Глубоким драматическим сопрано, которое сложно было угадать за ее обычным тембром голоса…

Vissi d'arte, vissi d'amore,

non feci mai male ad anima viva!

Con man furtiva

quante miserie conobbi aiutai…

Эльзе показалось, что она поет о себе, и на глаза навернулись слезы. Майя будто рассказывала свою историю, сетуя на то, что, отдав жизнь искусству и людям — а теперь было ясно, что это именно так — она оказалась в итоге в таком плачевном положении. Она пела негромко, но это было великолепно, захватывающе. В такое ее преображение поверить было просто невозможно.

Мягко взяв последний аккорд, именинница повернулась к гостям, резко захлопнув крышку фортепьяно — так, что поколебалось пламя свечей. Казалось, в воздухе еще парит ее глубокий голос. Майя молчала, глаза ее горели: перед ней как будто был огромный зал… Но на самом деле в комнате сидели лишь семь человек, которые, впрочем, хлопали, как сто. Это было прекрасно!

Эльза, шокированная, непроизвольно встала и обняла певицу.

— Боже, простите, я не знала…

— Деточка, за что ты извиняешься? — Майя заговорила своим обычным голосом, в который теперь тоже не верилось. — Слава богу, я немножко заработала в Миланском театре, мне хватает на жизнь, и теперь я могу играть лишь те роли, которые захочу. Лавры стареющей актрисы, скучающей и вызывающей жалость, мне не идут. И я предпочла вернуться домой и стать нестареющей достопримечательностью. Я люблю эпатировать публику, а в опере, знаешь ли, эти таланты не применить… Разве что в драматическом театре, как у тебя, да и то — репетиции, склоки, режиссеры… Разве нет? Рутина…

Эльза, очарованная, не переставала кивать. Майя потрепала ее по щеке наманикюренной рукой с несколькими крупными серебряными перстнями.

— Ладно, сейчас я познакомлю тебя с добрейшим человеком, который, тем не менее, заставит тебя плакать. Сергенто, твой выход!

Из-за стола встал высокий мужчина с греческим профилем и растрепанными седыми кудрями до плеч. Эльзе его лицо показалось знакомым. Он неторопливо вынул из кармана очки, надел их и сразу стал неуловимо похож на кого-то очень знакомого по школьным урокам литературы. Не успев додумать эту мысль до конца, Эльза вдруг поняла, где его видела. На центральной пешеходной улице, с микрофоном и стопками книг. Он, кажется, что-то читал, когда она, впервые после долгой разлуки приехав в этот город, гуляя, проходила через местный горсад. Сергей откашлялся, тряхнул волосами и практически пропел неожиданным для такого облика фальцетом: