— Дорогие мои любители поэзии, я снова с вами. Меня зовут Йося, и я — Плохой поэт. К сожалению, такого имени и огромного желания недостаточно, чтобы стать хорошим поэтом, поэтому я не стану терзать ваш слух своими стихами. Я мучаю этим лишь собственную мамочку, которая все равно меня любит. Но она мне говорит, что вы любите меня за другое, и я ей верю…
За столом засмеялись, Мануэла встала и подошла к дочери:
— Правда, Сергенто — прелесть? Он прирожденный комик, я считаю. А как читает… Послушай.
Фальцет вдруг сменился глубоким низким тембром, а слова стали на секунду замирать под сводами высокого потолка и, оттолкнувшись оттуда, по одному падать в душу.
Когда б вы знали, из какого сора
Растут стихи, не ведая стыда.
Как желтый одуванчик у забора,
Как лопухи и лебеда.
Сердитый окрик, дегтя запах свежий,
Таинственная плесень на стене…
И стих уже звучит, задорен, нежен.
На радость всем и мне.
Тот, кого они ласково называли Сергенто, вынул из кармана велюрового пиджака томик Ахматовой с золотым обрезом, но даже не раскрыл его, просто сильно сжал между огромными ладонями, в которых книга утонула почти полностью. Потом слова стали тягучими и медленными, словно музыка, а образы яркими, словно прорисованными кистью умелого мастера. Хотелось закрыть глаза, чтобы увидеть все это, как в кино. Эльза так и сделала — закрыла глаза. И образы действительно стали еще эффектней. А, между тем, человек на другом краю стола читал очень известные, сотни раз прочитанные ею строки…
Сладок запах синих виноградин…
Дразнит опьяняющая даль.
Голос твой и глух и безотраден.
Никого мне, никого не жаль.
Между ягод сети-паутинки,
Гибких лоз стволы еще тонки,
Облака плывут, как льдинки, льдинки
В ярких водах голубой реки.
Солнце в небе. Солнце ярко светит.
Уходи к волне про боль шептать.
О, она, наверное, ответит,
А быть может, будет целовать…
Эльза открыла глаза, словно пробудившись ото сна. Все хлопали. Черные глаза чтеца стали пронзительнее, а сидевшая рядом с ним девушка чуть не плакала. Сергенто наклонился и поцеловал ее в макушку, снова пропев смешным фальцетом:
— Не плачь, дорогая, я сейчас прочту веселое…
Наваждение развеялось, все улыбнулись, а Плохой поэт тем же фальцетом обратился к Эльзе:
— Девушка, купите томик Ахматовой. Это счастье, а не томик. Я ж не свои стихи продаю вам, упаси меня господи от такого соблазна.
Эльза непроизвольно потянулась к сумке, а Сергенто, рассмеявшись, протянул ей книгу:
— Возьмите так, это же шутка, — и достал из кармана визитку. — Разрешите представиться, мадам. Поэт из меня действительно плохой, но, я, правда, и не Иосиф вовсе, а совсем наоборот — Сергей. Сергей Малько, издатель. Если вы когда-нибудь напишете книгу, вам — ко мне.
— Спасибо.
Эльза смутилась, но тут же взяла себя в руки:
— Сергей, а вас не узнают на улице… Ну, сотрудники, например?
Он улыбнулся, отчего вокруг глаз мигом рассыпались мелкие морщинки.
— Не особо. Во-первых, у меня есть директор, я в издательстве виртуальный персонаж… Во-вторых, даже он думает, что я живу в Италии и управляю всем оттуда.
— Он литературный филантроп, Лизанька, — Майя склонила голову набок и с любовью посмотрела на того, кого с иронией звала Сергенто. — Эту серию книжек он сам издает, на свои деньги, и продает на улице за бесценок. Денег вообще просит шутки ради и потом отдает их нищим — мы так и познакомились, кстати… — она широко улыбнулась Сергенто и погрозила пальцем.
— Я не виноват, Майя, что ты хорошая актриса!
— Золотой человек перед тобой, Эльза. И, кстати, стихи он пишет очень неплохие.
— Вот ты меня захвалила, Майя… Пожалуй, и сам поверю на старости лет.
Сергей сделал серьезное лицо и продекламировал:
— «Кто всерьез может мнить себя поэтом, когда существуют Пушкин, Мандельштам и Бродский?»
Все снова улыбнулись. Майя взмахнула руками.
— Я сегодня буду конферансье. Пусть девочки вдвоем станцуют для именинницы. Разве я не заслужила на свое семидесятилетие вашего парного танца?
Мануэла встала с места и, войдя в роль «девочки», потянула сестру за руку. Они вышли из комнаты:
— Мы тогда — в гримерку!
Девушка, сидевшая рядом с Сергенто, вдруг предложила:
— А давайте, я вам сыграю. Можно?
Сергенто подхватил:
— А давай, дочка. Но, смотри, испортишь дамам номер — дома будет трагедия.
Все рассмеялись, потому что «трагедию» в исполнении Сергенто, этого мягкого человека с добрыми, лучистыми глазами, представить себе было невозможно. Эльза вспомнила отца и помрачнела. Девушка выбежала вслед за сестрами, посовещаться о музыке, а Сергенто достал из-за фортепьяно семиструнную гитару.
Пока он наигрывал классические мелодии, а Наташа рассказывала смешные истории из жизни ее постояльцев, Эльза всматривалась в лицо именинницы. Как они умудряются быть такими чистыми, эти люди, при такой грязной, порой отвратительной жизни вокруг? И потом, как же слава? Они могли бы быть известными, вызывать восхищение и зависть, быть героями газетных статей… Но им нравятся роли городских сумасшедших. Что это — новая философия жизни? Или им легче быть собой, прячась под маской фриков?
Хлопнула дверь, вошли мама и Элла — с ромашками в руках, в одинаковых струящихся синих платьях с золотыми поясами. Ну, конечно, у них обеих были одинаковые «концертные» платья, они же заменяли друг друга… Но в этом синем с золотом, с распущенными рыжими волосами, они действительно выглядели близнецами. Дочь Сергенто села за фортепьяно и начала играть «Вальс цветов» из «Щелкунчика», все захлопали. Эльза поняла, что несложную композицию выбрали специально для девушки, но как обыграли! Сестры взмахнули руками, рассыпав по комнате цветы, и во время танцевальной импровизации собирали их, по одному вручая имениннице. В ограниченном пространстве, среди столов и свечей, они умудрялись делать сложные па, передавая друг другу инициативу в соответствии с темой музыкальной композиции. Посторонний наблюдатель никогда не сказал бы, что обеим уже за пятьдесят, так грациозны, так великолепны они были. Эльза же была совершенно очарована: подняв последний цветок, мама вручила его ей, улыбнувшись совершенно неземной улыбкой. Элла же положила свой на фортепьяно, предназначив его дочери Сергенто. Девушка повернулась и расплылась в улыбке, при этом не сбившись и с чувством закончив сильную музыкальную фразу. В комнате снова зазвучали аплодисменты.
— Браво, браво, девочки! — Майя плакала. — Все, хватит концертов, не терзайте мне сердце! Сергенто, открой бутылку шампанского, она в холодильнике. Нет, две бутылки. Я сегодня напьюсь, черт возьми! Как же я счастлива!
Обстановку действительно стоило разрядить — испытываемые всеми эмоции, казалось, выдавят стекла огромных окон и выплеснутся на улицу. Но выплеснулось шампанское — в бокалы на высоких ножках. Было много тостов, восторгов и настоящих минут, когда искренность и любовь, которых обычно так мало вокруг, казалось, можно было вырезать из воздуха ножом и забирать с собой огромными искрящимися глыбами… Постепенно все успокоились, допили вторую бутылку, решили затушить половину свечей и пить кофе в полутьме. Воспротивилась лишь Наташа:
— Стоп-стоп-стоп… Дорогая Майя, неужели ты думаешь, что мы оставим тебя без подарка?
— Для этого нужны свечи?
— Да, все свечи и еще шампанского. Я, конечно, не буду рисовать на стенах, но у нас с Робертом для тебя тоже кое-что есть.
Принесли третью бутылку брюта, Сергенто открыл ее и разлил по бокалам. В это время Роберт внес в комнату картину, накрытую темным покрывалом. Наташа подняла бокал и свободную руку прижала к пикантному декольте, вдавив в кожу нитку черного жемчуга.
— Я не Сергенто, и говорить не умею. Поэтому коротко: за твою красоту!
Роберт сдернул покрывало. Это был портрет Майи в наряде Марии-Антуанетты, с прической и украшениями тех времен. Поразительное сходство с оригиналом, удивительное множество мелких деталей… Все, как по команде, встали и подошли к полотну. Майя потрогала его и сказала Наташе:
— Ты, определенно, самая сумасшедшая из нас. Это ж сколько работы!
Наташа обняла ее, поставив на стол бокал.
— Я уже не очень трезвая, но все-таки скажу, о чем думала, когда писала тебя: когда ты ходишь по улицам в нарядах Французской проститутки, ты на самом деле выглядишь вот так. Внутри. Но это видно лишь посвященным.