* * * Карасик! Что тебе лукавый «рыболов»?! Не слушая его коварно-льстивых слов, Себе, а не врагу, в угоду Нырни поглубже в воду!

Кашевары*

Хочет ли «Правда» вообще работать вместе с нами, так называемыми «ликвидаторами»? Мы ждем от «Правды» ответа.

(«Невский голос».)  Взялась за ум рабочая артель:  «Довольно быть нам сборищем случайным Да путаться по кабакам и чайным,    Как все мы путались досель!»       Артель единогласно       К решению пришла: Кормиться всем из общего котла!          Прекрасно. Добыт котел и выбран кашевар –          Кривой Захар.       А так как было ясно, Что не управиться Захару одному,   Приставили к нему   Двух пареньков охочих   (Не дюже-то рабочих),     Ерёму да Кузьму.     Так надо же греху случиться:        При первой же стряпне Пришлося по нужде Захару отлучиться, Когда со справою котел уж был в огне.   Кузьма с Ерёмой тары-бары     Да растабары:       «Мы тоже кашевары!»         «Ась, брат? Чай, надоть посолить».   «И поперчить да маслица расплавить».   «И молочком недурно б забелить».        «А опосля кваском заправить».      «Постой-ка, Кузя, виноват:   Забыл подбросить я салат». Захар, вернувшися, не доглядел оплошки,     Что там сварилося – бог весть!     Артели ж довелося есть. Едва успев хлебнуть по три-четыре ложки     Невиданной окрошки,     Ребята наши – кто куда! Тошнит и рвет бедняг без меры,     Как от холеры.       Беда!     А поварам грозит расправа     За то, что вышла их еда –     Еще бы ничего – бурда! –       А то, как есть, отрава! * * * Ох, ликвидаторы! Что долго говорить!   Нам с вами каши не сварить!

Поджигатели*

Зубатовщина – не умирает.

(Из газет.)   Не спится Прову Кузьмичу. В глухую ночь идет он к стражнику Фаддею. «Охти, беды! Совсем собою не владею. Скажи по совести, Фаддей, – я знать хочу: Уж я ль о батраках моих не хлопочу?     Уж я ль им не радею? На деле, в помыслах, во всем пред ними чист!     Скажу, как перед богом…   А вот – гляди: подметный лист! Они ль, а может, так какой-то стрекулист,     Грозят поджогом!» Печалуется Пров, – ему и невдомек,     Что подметнул листок Не кто иной, как плут и бражник,     Сам… стражник. Фаддей меж тем ворчит: «Да, милый, времена! Крушенье света, знать, приходит, старина! Антихрист сам никак стал сеять в людях злобу. Всяк только и глядит, где плохо что лежит. Одначе, чтоб самим не лезть врагу в утробу, Нам что-нибудь с тобой придумать надлежит… Смекай! Устроим-ка, Кузьмич, с поджогом… пробу!» Быть по сему. В ту ж ночь, домой вернувшись, Пров Средь сонного двора поджег вязанку дров. Дрова попалися – сырец, горели скудно, Так было загасить огонь совсем не трудно. Настала енова ночь. Фаддей вошел в удар: «А ну-ко-сь, подожги, Кузьмич, теперь амбар!»     Кузьмич послушен. И в этот раз огонь – верней: почти пожар – Руками батраков был, хоть с трудом, потушен.     У Прова пот на лбу.   Пров крестится, благодарит судьбу. «Постой, – шипит Фаддей, – что ж, думаешь ты, даром Возились мы с дровами и с амбаром? Попробуем теперь поджечь избу». Поджег Кузьмич. Ан тут и вышла-то зарубка:     Изба была стара, суха,     Внутри все бревна – требуха,     Огню податливы, что губка, –     Как порох, вспыхнула изба. Напрасно колокол церковный бил тревогу: Хоть к Прову полсела сбежалось на подмогу, Торчала через час замест избы – труба!   И во дворе не велики остатки.     В огне погибли все достатки       Несчастных батраков. Пров убивается. Фаддей же – был таков!       Проделано все ловко.     А был всему конец какой? Поправил кое-как дела Кузьмич страховкой;     Фаддея становой «За расторопность со сноровкой» Пожаловал двойною ассигновкой. За всю же бывшую с пожаром кутерьму,   – Ну, есть ли правда где на свете?! –   Остались батраки в ответе: Их «за поджог» всех упекли в тюрьму!

Порода*

    У барыни одной     Был пес породы странной   С какой-то кличкой иностранной. Был он для барыни равно что сын родной:   День каждый собственной рукой Она его ласкает, чешет, гладит, –     Обмывши розовой водой,     И пудрит и помадит.     А если пес нагадит – Приставлен был смотреть и убирать за ним     Мужик Аким.   Но под конец такое дело     Акиму надоело.   «Тьфу, – говорит, – уйду я к господам другим!   Без ропота, свободно   Труд каторжный снесу,   Готов служить кому угодно, Хоть дьяволу, но только бы не псу!»   Так порешив на этом твердо,   Оставшись как-то с псом наедине,   Аким к нему: «Скажи ты мне,     Собачья морда, С чего ты нос дерешь так гордо?       Ума не приложу:       За что я псу служу? За что почет тебе, такому-то уроду?!» «За что? – ответил пес, скрывая в сердце злость.   За то, что ты – мужичья кость, И должен чтить мою высокую породу!» вернутьсявернутьсявернуться