– Мам, ты, где была?

– Летала.

– Возьми меня как-нибудь с собой? Ну, пожалуйста!

Коротко кивнула, припала губами к крынке с молоком. Успокоенный моим обещанием, Мишенька тотчас же заснул невинным сном младенца. Кроткая улыбка, серые глазки, белокурые волосики топорщатся на макушке, будто у цыпленка, сама нежность и простота, вот что такое мой сыночек. Я вздохнула, разделась до белой сорочки, прилегла на край постели. Мишенька тотчас подполз, обнял меня тонкими ручонками, заулыбался во сне… Когда-то Бог согласился и подарил мне его после жаркой клятвы и венчания с Человеком, которого я не любила и даже презирала за алкоголизм. Теперь этот человек далеко, в мире духов…

На стене висит фото в рамочке. В темноте ночи не видно, но я и так знаю, там сын и я в облаках. Гости и друзья думают, что это фотомонтаж. Однако нет. Сын летал со мной как-то днем, я поднимала его высоко-высоко в пушистые, нежно голубые облака и щелкнула нас обоих фотоаппаратом на вытянутой руке. Конечно, Мишенька летать не умеет, хотя и старается научиться. Я тоже полетела не сразу. Вначале, снились сны о полетах. Снилось, что высоко, в чистом небе парю, словно птица…

Я уснула на короткое время, но едва забрезжил рассвет, вскочила, бодрая, полная сил.

В доме было прохладно. Охапка дров в печку быстро исправила положение. Только затопила печь, послышались торопливые шаги, ну, конечно, домовик. Прибежал, задыхаясь от бега, схватился за бок, отдышался, не молодой уже. Его дело – самовар вскипятить. Любил он самовар до невозможности и чистил каждый день, так что можно было отражение свое разглядеть, как в зеркале. Домовик принялся за дело, только лапы мохнатые в воздухе замелькали. Вместе, мы всегда быстро управлялись, но все-таки я оказалась проворнее даже своего довольно-таки проворного домового. Раз, и тесто замесила, два, и слепила пироги с клубничным вареньем, три, и в печь посадила ужариваться. Будет, чем полакомиться на завтрак. Домовик скакал возле печки, радовался, конечно, своим самым любимым пирогам. С улицы явился кот Чернышик, сам черненький, а глазки желтенькие. Направился к своей миске, давеча я ему плеснула молочка. Домовик тоже получил свою кружку, уселся на табуретку, пьет, доволен. Лохматые ушки торчат, точно у совы. В круглых зеленых глазках плещется удовольствие. Утирает мохнатой лапой мордочку лица, по усам и по бороде текут белые капельки молока, но ни одна не должна пропасть. Я дала ему имя «Поспешай», потому как вечно куда-то спешит, суетится по дому, топочет. Вечно мелькает тенью то тут, то там, зато и в доме порядок. Мне даже полы не надо протирать, пыли в доме вообще не видно, а уж пауков и прочей твари тем более нет. Любит Поспешай свой дом и хозяйку, меня, полюбил. Когда я дом купила, пустующий несколько лет, сразу стала обихаживать домового, кушать ему оставляла, разговаривала с ним, призывала помочь. Мало-помалу оттаял душою сиротинушка, отозвался, так и познакомились.

Домовик, между тем, молоко допил, кружку отнес к рукомойнику, вымыл, тут же обтер чистеньким полотенчиком, поставил на полку. Я обернулась к печи, достала парочку уже хорошеньких пирогов, завернула в льняную тряпочку и с поклоном подала домовому, скушай хозяин, все честь по чести. Он на поклон поклоном ответил, пироги схватил и убежал на чердак, как же ведь Мишенька проснется, а ему до поры до времени домового видеть не надо бы… Сыночек еще спал, раскинув ручонки, легкая улыбка играла на губах, полюбовалась им немножко и стала собирать на стол, пора было уже завтракать.

В избе у меня имелась всего одна комната, но зато, какая большущая! Пройдя из сеней через небольшой коридорчик, я ступала в кухню, в которой белая русская печь, круглый деревянный стол и лавки, буфет со множеством светленьких тарелок и блюдец, а раздвинув ситцевые простенькие занавесочки попадала в гостиную, где обои со светлым, будто морозом, подернутые рисунком, огромный, синий диван разлапой притулился у стены, несколько мохнатеньких кресел, большущий цветастый ковер на полу, неожиданно высокая кровать с шишечками на спинках. В одном углу телевизор, а в другом иконостас с черными старинными иконами. Посреди комнаты крепкий резной стол с выточенными в узорах, крендельках ножками, несколько массивных стульев, возле одного из окон комод и бельевой шкаф из красного дерева. Четыре окна завешаны синим тюлем и белыми блестящими занавесками. Я раздвинула занавески и вскрикнула. Где-то на окраине села неистовствовал пожар, валили черные клубы дыма, позабыв обо всем на свете, я выскочила на улицу.

Бревенчатый серый дом горел. Зрелище было страшное. Пламя взмывало вверх, оглушительно трещало, рассыпалось искрами. Селяне, сбежавшиеся со всех сторон, вначале стояли, бессильно наблюдая разбушевавшуюся стихию. Потом похватали ведра и ринулись в бой. Одни таскали воду из пруда и плескали в огонь, другие воду таскали, но поливали соседние дома, чтобы пламя не перекинулось. Вдруг, взметнулся плач. Вернулась бегом мать с фермы, растрепанная, не старая еще женщина, увидела пожар издали, мужики с трудом удержали, так и прыгнула бы в огонь. Заголосили все вокруг. Там, в горящем доме остались дети, четверо, мал мала меньше. Кинулись искать, может, забрались куда? Может, убежали к кому-то из соседей? Искали, бегали, но тщетно. Мать рыла землю, выдирала ногтями траву с корнем и я решилась. На глазах у всех, медленно-медленно, набирая силу, поднялась в воздух, раскинула руки и запела, на одной ноте, низко-низко. Чистая энергия потекла ко мне со всех сторон света, я собирала ее, собирала и… усилием воли бросила на пожар. Огонь, враз, прибило к земле, как и не бывало, дым только, едкий дым пополз ужом. Дом не весь сгорел, выгорела лишь половина. Мужики побили стекла и вытащили на свет божий детишек, живых, но наглотавшихся дыма. Добралась, наконец, пожарная машина и «скорая» приехала. Детей с матерью отвезли в город, в больницу. Пожарные покрутились, покрутились, акт составили и уехали, тушить уже было нечего.

Осталась я наедине с селянами. Враз ожили суеверия и предрассудки, но люди рассудили, если бы я ведьмой была, то только радовалась бы, кабы дети сгорели, однако помогла ведь справиться с бедой. Стало быть, не ведьма. Может, ведунья? Вспомнили тут многие, что в сенях у меня всякие травы лечебные подвешены за веревочки, так всякого входящего лесным духом и шибает. И решили не бояться меня, из села не гнать, а наоборот, защищать от пришлых и поощрять, ну и, если что, приходить за советом и помощью. Тем более, что бед у людей много, одно пьянство – бич русских людей чего стоит!

Дом погорельцам всем миром отремонтировали, я с Мишенькой тоже помогала, досточки новые перетаскивала да мужичкам подавала, дабы, где надо, чего заменили, приколотили. Поработали всем миром на славу. Вернулась мать с детьми из больницы, расплакалась. Дом сиял игрушечкой, даже наличники и те выкрасили желтенькой красочкой, двери голубенькой, на боковины и то хватило зелененькой. Как же, пожар – дело не шуточное, дом, все, что есть, все имущество. Люди русские давно уже живут без надежды на помощь со стороны государства, усталые, опустошенные, будто перенесшие огромное горе, живут. И уже не удивляют никого разрушенные, брошенные коровники по всей Руси Великой, где совхозы развалились, удивляет другое – отсутствие цели. Не видно ее нигде и не видно просвета, куда идти и зачем? Вроде бы и не уезжали никуда из своей страны, из России, а будто не стало ее, родины-то… Так думала я, стоя, перед окном. Взор мой затуманивался слезой, и надежда на лучшее теснилась в груди.

– Все будет хорошо! – воскликнул Мишенька, улыбнулся мне, своей маме, в ясных глазах его рассыпались, засияли звезды, звездочки любви.

– Да, сыночек, все будет хорошо! – подтвердила я и пошла, побежала…

На ферме, кое-как еще удерживающей свои позиции, ожидали коровы и много тяжеленной работы, а дома маленький сын, лохматый домовой и кот Чернышик, все будет хорошо.

Монолог русского пьяницы