– Про нас, пьяниц, столько всякой ерунды говорят, неправду возводят, что я решил-таки сказать, как есть. Одну правду. Каждое слово – правда!

Пошел я этак в магазин, вернее к магазину, денежку на бутылку выпрашивать. Оделся похуже, дескать, калека. Трясусь, всем телом трясусь, будто у меня болезнь такая, ну и тянусь к бабам, подайте мне, убогому. Бабы подают, а я кланяюсь, слезу роняю, будто благодарю усиленно. Хорошо у меня получалось, в роль вошел, изображаю инвалида очень даже убедительно. Дружки за мной подглядывали, в сторонке стояли, одобрительно улыбались. Насобирал уже не только на бутылку, но и на закусь. Вдруг, кто-то меня за ухо, цап! Оказалось, жена моя Нинка, шипит рассерженной гадюкой, ты чего говорит, меня перед соседями позоришь и погнала пинками до дому, а дома карманы обшарила, хоть какая-то, говорит, от тебя польза.

В другой раз, пристроила меня Нинка в строительную бригаду свинарник для совхоза строить. Отстроили. За пару месяцев отстроили, бригадир пить не давал, никому. Строгий такой, трезвенник, с нас глаз не сводил, ходил за нами повсюду. Не доверял, в общем. Построили свинарник ударными темпами, заказчик обрадел и нам еще премиальных отвалил. Только мы этими деньгами и полюбоваться не успели, на стройку жены наши пожаловали, бригадир «стукнул», кто же еще? В ботинок едва-едва успел одну денежную бумажку запрятать. После шмона посчитали и носы повесили, выходило, всего-навсего, что хватает на пиво, да и то на одну бутылочку. Повздыхали, собрались в сельпо и пошли, горюя о недостижимой, как Луна, водке. И тут, лихая иномарка виляя и выписывая кренделя, останавливается. Оттуда, широко распахнув объятия, нам навстречу вылез мужик. Оказалось, бухой, счастливый, дочку замуж выдает, а тут мы, трезвые, непорядок, вся деревня уже, вплоть до петухов, пьяная. И повел рукой приглашающе, давайте ребята. В машине у него ящик с водкой был припасен. Только я одну бутылку схватил, как кто-то меня за ухо, цап! Оказалось, Нинка с автобусной остановки вернулась и чего, говорит, я тебя, здесь, оставила, когда ты свинарник отстроил, зарплату и премию получил? А ну, пошли, работничек, на остановку, домой поедем, мыться, бриться, в чистое белье переоблачаться, вон, грязный какой, дурище! Сама, бутылку в сумку засунула, говорит, пригодиться, кому подарить. А дома с меня одежу сдернула и заначку мою в ботинке обнаружила…

Вот теперь грабастаюсь я на даче. Перекопал грядки, забор починил, крышу прохудившуюся залатал, устал. Жена мне, поешь, отдохни, а какой это отдых, суп да без стопки водочки, а? Ну ей доказывать бесполезно, только у нас в дачном поселке, кое-где еще можно добыть стаканчик-другой самогончика, имеются свои самогонщики, но без денег, как говорится, будь здоров, не нальют, сколько ни умоляй. Денег же у меня отродясь не было. Нинка все мои заработки моментально прихватизирует, мне ни копейки не оставляет. Контролирует полностью.

Кинулся я туда-сюда, смотрю у жены рассада цветет, зеленеет в горшочках, готовится на постоянное место жительства, на вскопанные мною грядки огородные пересесть. Схватил я рассаду и в центр поселка ринулся. В центре у нас импровизированный рынок. Продал рассаду в пять секунд, бабы деньгами меня засыпали. Нинка моя завсегда рассаду в городе покупает, у одной любительницы-огородницы. И вся-то рассада была загляденье, листочек к листочку! Иду, злюсь на самого себя, продал, гад такой. Да еще сосед на своем «Хаммере» выпятился, лысиной отсвечивает, командует своим домашним. Глянул я, а в открытой машине рассада еще лучше, еще красивее, чем у нас была. Не выдержал, сосед не обеднеет, богатый, знай себе, живет, поживает, под красной черепичной крышей и не в садовом домике, как мы с Нинкой, а в двухэтажном кирпичном домине, при белой беседке, маленьком дворике уставленном качелями, каруселями, огромном огороде со стеклянными теплицами. Да, что ему соседу сделается, рассуждал я, расставив украденную рассаду так, как было у Нинки. Тут и моя жена от автолавки вернулась с продуктами. Увидела рассаду и от удивления дар речи потеряла. Наконец, прокашлялась, вымолвила, чего это? Оказалось, по незнанию продал я рассаду помидоров, а украл рассаду болгарских перцев. Ну, Нинка догадалась, конечно, кто всему виной, меня за ухо, цап! Я и повинился, и деньги отдал. И вот теперь помчалась моя ненаглядная к своей знакомой любительнице-огороднице снова рассаду помидоров покупать. Меня же послала теплицу строить, не отдавать же перцы обратно, а без теплицы они в нашем климате плохо будут расти! Буду строить и думы думать, а может, ну его, к черту, винопитие, одни проблемы от него, теплицу вот теперь строй, грабастайся!..

Дура

У Маринки Озеровой были печальные глаза, смотревшие всегда поверх головы собеседника затуманенным взглядом.

Дома, в шкафах и на столе у нее валялись в изобилии книжки про любовь. Часто, чувствуя неутолимую жажду, ходила она в библиотеку и набирала там кучу рыцарских романов, читая их, она забывалась и переносилась в мир невиданных мужчин, таких, о которых, как о динозаврах можно было действительно только прочитать в книге.

Библиотекарша взглядывала на нее в изумлении, порываясь задать вопрос, но так и не задавала, разглядев это дрожащее, мягкое, рыхлое лицо с полными губами, толстым носом и мутными глазами, такие глаза еще бывают у слепцов. Человек будто видит и в то же время как-то охватывает сомнение, а видит ли он?..

У нее были свои страхи. Так, Маринка любила одиночество, и до такой степени это распространялось, что завидев кого-нибудь у лифта, тут же поспешно пробегала на лестницу, предпочитая подниматься пешком. Никогда никого сама не ждала, а тут же нажимала на кнопку, даже если кто-нибудь, поспешая, ей заполошно кричал от входных дверей:

– Подождите!

Она не могла ездить в транспорте и делить свое пространство с людьми. Особенно ее напрягали часы пик. Однажды, какой-то пьяный охламон прижался к ней всем телом и стал делать непристойные движения, подстраиваясь под вибрации и тряску транспорта. Маринка не стерпела, а истошно завизжав, обернулась, огрела его сумкой, после чего охламон потерял к ней всякий интерес и затерялся в изумленной ее выходкой, толпе пассажиров.

Чтобы с ней подобного больше не повторилось, она купила автомобиль. Но автомобиль потребовал дополнительного времени, надо было открывать гараж, выводить машину, протирать стекла и зеркала да и вообще возиться. И, чтобы не опаздывать на работу, кстати, она работала наборщицей в одном крупном немецком книжном предприятии и сидела безвылазно все восемь часов работы за компьютером, обрабатывая всякие карточки и заказы клиентов, она стала прихорашиваться в машине.

Возможность не нанести боевую раскраску ею не рассматривалась вообще. Ее лицо требовало искусственного грима, иначе в ее сторону никогда никто бы и не посмотрел, а она ждала мужчину своей мечты и хотела выглядеть на все сто, нет, на двести процентов, когда он, наконец, появится.

Маринка прихорашивалась и вела автомобиль в связи с этим довольно небрежно, почти не обращая внимания на дорогу. И, между делом, доставала из бардачка черную тушь, высунув от усердия язык, накрашивала вначале один глаз, затем другой. Надо было еще подвести веки черным карандашом, чтобы взгляд стал выразительнее. Бледные щеки слегка мазнуть красной помадой и размазать ладонью, чтобы было похоже на румянец. Губы подкрасить красным карандашом, четко обрисовав верхнюю и нижнюю границу губ, потом покрыть все это той же красной помадой. Спрыснуть шею в заключении духами с тонким запахом свежести.

Конечно, Маринка ждала иногда красного света светофора, чтобы остановить автомобиль, но умудрялась и на ходу краситься.

По временам к ней в машину заглядывали проезжающие мимо мужчины, и сигналили, и смеялись над ней, а некоторые делали оскорбительные знаки и кричали ей:

– Дура!

Но она ничуть не обращала внимания на повышенное внимание окружающих. Среди них, она была уверена, не было мужчины ее мечты.