— Зачем?

Он явно не ожидал, что разговор возьмет такой оборот, и чувствовал себя неуютно в коридоре, смотря то на меня, то на блестящие конфетки в моих ладонях, которые я нервно перекатывала из руки в руку.

— Ты обижена на меня, понимаю. Я правда сожалею, что приревновал тебя к Курту. Просто ты сидела на нем и твои волосы свисали так, что в первое мгновение подумал, что вы… целуетесь. Вы еще хихикали, и фраза Курта про меня… Короче, я не ожидал увидеть такое и не знал, что думать.

Он мнется у входа, стараясь не смотреть на меня и не зная, куда деть руки: то на пояс положит, то проведет пальцем по губам, то начинает тереть шею в замешательстве. Это больно видеть, но я продолжаю гнуть свое:

— Всё в порядке. Я не обижаюсь на такие пустяки. К тому же я — Химера, сам знаешь, как мы относимся к флирту. Я бы не стала устраивать ревностные сцены, если бы ты целовался с кем-нибудь.

А сама вспоминаю Деннард, висящую на Рэе и целующуюся с ним. Реальный же Оденкирк стоит, будто его водой окатили. Ну вот! Кажется, моя цель достигнута.

— Ладно, Рэй. Я устала, прогулка вымотала меня, я бы хотела пораньше лечь спать.

И пока он ничего не понял, начинаю притворять за ним дверь. Неожиданно что-то с тяжелым звуком ударяется об нее и мешает захлопнуть перед его носом. Я прослеживаю взглядом и вижу ногу Рэя в проеме. Подняв глаза, встречаюсь с яростным тяжелым взором темно-серых глаз: любимый не просто зол — он взбешен, что еле себя контролирует. Его магия в крови начинает гудеть, как в высоковольтных проводах, того и гляди сорвется и разнесет всё вокруг.

— Где ты была?

— Что?

— Где ты была? — Он чеканит каждое слово, я же пугаюсь до чертиков.

— Гуляла…

Он опускает взгляд на мои руки, где все еще блестят серебряные шарики конфет в ладони.

— Это же бельгийские конфеты? Да? Лучший шоколад в мире… Я их узнаю. У нас такие достать невозможно.

Тут до меня доходит к чему он ведет. Ах, вот оно что! Ну ладно.

— Не знаю, еще не пробовала. Возможно и лучший шоколад. Курту они нравятся.

Он кивает, будто услышал подтверждение своим мыслям и убирает ногу. Теперь во взгляде читается боль и брезгливость, что я оказалась настоящей Химерой.

— Спокойной ночи, Мелани. — То, каким тоном он произнес это, можно зачитывать сметный приговор или же приказывать к расстрелу. Не в силах ответить, киваю и закрываю за ним дверь.

Всё. Можно умирать от разрыва сердца. Я разжимаю ладонь, и подтаявшие конфеты от тепла моей руки глухой дробью падают и катятся по полу. И снова слезы. Сил хватает лишь дойти до кровати и сесть, спрятав лицо в ладонях. Боже! Что я сделала? Что натворила? Будь проклята со своей холодностью! Будь прокляты эти чертовы конфеты! Будь проклят весь Саббат с Куртом во главе! Ну почему нельзя любить и быть счастливой? Почему я должна страдать и мучиться, выбирая между любимым человеком и сестрой? Ну почему нельзя иметь все сразу? Я многого прошу? Я просто хочу жить, любить и быть любимой! Я хочу этого же и Варе, и ее ребенку!

Я хватаюсь за живот, будто меня туда ударили, задыхаясь в рыданиях. В этот момент дверь со стуком распахивается и в комнату врывается Оденкирк:

— Я не позволю из себя дурака делать! Мне нужны объяснения, черт возьми!

И тут же замолкает, увидев меня, сидящую в слезах с рассыпавшимися конфетами вокруг. А мне уже все равно. Сейчас я не способна лгать и притворяться — сломалась, дала трещину где-то внутри прямо по сердцу. Я могу только смотреть на него, как на своего палача; в отличие от Виктора я его не боюсь и готова принять любое, что ему в голову взбредёт.

— Ты плачешь? Почему ты плачешь? — Он явно обескуражен моим поведением. — Объясни, что происходит?

Я устало жму плечами, пусть сам додумывает — у него это отлично получается. Рэйнольд начинает расхаживать взад и вперед, положив руки на пояс и глядя себе под ноги:

— Ты сегодня с утра была такая… такая… А затем я вижу, как ты флиртуешь с Куртом и пропадаешь где-то! Собственно, как и он. Являешься под конец ужина, ведешь себя, как будто мы незнакомы, но с удовольствием разговариваешь с Ганном… И эти чертовы конфеты! — Он выплескивает ярость в магию, и конфеты, будто бильярдные шары от удара кием, разлетаются по углам комнаты. — А сейчас ты сидишь и плачешь до боли в животе!

Он останавливается и в задумчивости трет губы, а в глазах читается мука и… испуг?

— Ты любишь меня? Ведь ты не сказала сегодня это. Мел, ты любишь меня?

Он смотрит на меня, ожидая приговора. Я же не могу сказать, что люблю, но и не могу соврать — это выше моих сил.

— Зачем это тебе? — Я шепчу, чувствуя, как слезы снова текут по щекам. — Оставь меня, Рэй. Оставь в покое, пожалуйста… Умоляю тебя… Не надо.

— Ты любишь меня? — Его голос уже не требователен, он тих, дрожит с нотками мольбы в ответ. Мне кажется, что Рэй сам готов заплакать, судя по тому, как судорожно сглатывает и закусывает губу. Оденкирк напуган своими чувствами ко мне. Я же в его глазах чудовище, Химера, пытающая его.

— Пожалуйста…

Я делаю слабую попытку отгородиться, но Рэй стремительно подходит, больно хватает за плечо, поднимает и стискивает, впиваясь в губы. Всё. Сдаюсь. Не могу. Прости меня. Знаю, что нам же хуже будет потом, но сейчас это ад на земле — отрекаться от любимого.

Я вцепляюсь в него, запуская свои пальцы в его волосы. Поцелуй болезненный, так как мы постоянно в порыве страсти задеваем зубами губы, случайно царапаемся, желая быть еще ближе, со всей силы сжимаем друг друга в объятиях до боли в ребрах. На мгновение перед глазами вспыхивает трепещущая красная подкладка моего плаща. Но теперь этот цвет не пугает предстоящей болью, он словно разгорается жаром в крови.

Я чувствую, как Рэй лихорадочно расстёгивает на мне кофту, при этом боясь хоть на миг оторваться от поцелуя или отойти на миллиметр от меня, затем снимает с себя пиджак, и я слышу глухое падение ткани на пол. За пиджаком срывается его рубашка, и тоже с шелестом оказывается на полу.

— Остановись, Рэй… Нельзя… Правила же! — Шепчу на выдохе, чувствуя его горячее дыхание на своей шее.

— К черту правила!

Объятия Рэя настоящий огонь — жаркие, всеобъемлющие. Тело мускулистое, крепкое, гладкое с нежной кожей на груди и редкими жесткими завитками волос на паху. Он подхватывает меня и кладет на кровать, беспрестанно целуя и лаская своими горячими руками. И я теряюсь. Забываюсь обо всем. Как и он. В конце концов, даже приговоренным к смерти дают право на последнее желание. Мое желание — это он. И кто будет меня обвинять в этом? Завтра — это будущее, а я хочу настоящее, в котором у меня есть возможность отдать частичку своей любви Рэю. Как и он мне. Пускай не помнит. Но ведь любит! Его чувства никакой Морган не в силах стереть. А я глупая — только себя мучаю и его. Да простит меня Бог за это.

***

Ее шрамы самое дорогое увечье, самое ценное уродство идеального тела. Я их обожаю. Постоянно пытаюсь стереть лаской и поцелуями. Знаю, что моя вина в том, что они страшными бороздами проходят по ее ребрам, чуть заходя на живот, но если бы не было их — ее не было бы со мной. Странный вывод, странная причина любить и целовать их.

Я обожаю то, как она произносит мое имя. «Рэй», — то ли выдох, то ли слово.

Будто дышит им.

Я с ума схожу от ее тоненьких маленьких пальчиков. Изящные. Хрупкие. Нежные. Особенно, когда она их запускает в мои волосы, будто кошка коготки, и ерошит, иногда чуть потягивая, что дрожь пробегает по всему поясничному столбу. Еле сдерживаю стон.

Ее губы чуть покусаны из-за навалившихся на нее переживаний, и поэтому шелушатся, но они такие сладкие, такие ласковые.

Удивительно: Мелани маленькая, но имеет потрясающие ноги — длинные, стройные, с острыми коленками. И сама она гибкая, как кошка, невесомая для меня. Страстная, ненасытная в ласках и не жадная. Она любит меня. Я знаю. Она живет мной, как и я ей. Мел откликалась на любое мое движение, обвивалась вокруг меня, вторила за мной. Никогда не чувствовал подобной эйфории от близости с женщиной. Раньше все было проще на уровне инстинктов и физиологии… Раньше. Правильнее говорить «до нее». Мелани принесла в мою жизнь чувства. Я знаю, что мы с ней не впервые близки, но для меня из-за амнезии это, как в первый раз. Может, оно и стоило, чтобы мне стерли память, раз бывают такие сладкие бонусы?