— Ложитесь. — Реджина указала на принесенную сюда софу, обитую мягким бархатом. Мы с Куртом, как дети, смеясь, стали укладываться полулежа валетом, вытягивая руки для забора крови и при этом пихая друг друга ногами, чем сильно нервировали Реджину:

— Вы оба, как маленькие! Прекратите дурачиться, иначе в вену не попаду.

Хелмак наложила нам обоим жгут и ввела иглу, по которой побежала в пакеты кровь для Кевина.

— Приду минут через десять.

И вышла, стуча каблуками и хлопнув деревянной дверью.

— Как ты думаешь, мы сможем его спасти? — Я задаю вопрос Курту и впервые ощущаю их родство с Кевином. Два брата. Два темно-рыжих с ореховыми глазами, только у Курта они темнее. В их движениях всегда присутствовала некая легкость, флирт и недосказанность. А еще у старшего брата были очень соблазнительные губы, что сильно отличало его от Кевина. Младший Ганн имел острые черты лица, худое, но крепкое тело, в отличие от раскаченного Курта. Разные, но связанные едино. Как мы с Варей. Как каждый Инициированный. Потому что нет инициированного без своей второй родной половины.

— Не знаю. Я верю, что найдется способ… — Курт лохматит свои волосы, закидывая голову назад; на темном фоне софы и своего свитера выделяется его рельефная, будто из мрамора, шея с острой горошиной кадыка, которая перекатывается, когда он сглатывает в поисках ответа. — Ты с ним очень сдружилась… Как ему жилось у Химер?

Видно, что озвучивание вопроса потребовало много сил. Он вздыхает и смотрит в потолок, ожидая моего ответа.

— Он скучал по Саббату… Видно, что страдал, но не мог ничего исправить. Кевин стал мне, как брат. Он заботился о нас с сестрой…

— А Варя? Она какая?

Хм… Второй раз слышу этот вопрос за день.

— Она… — Я задумалась. Как описать сестру, чтобы не напугать Курта? Как объяснить, почему Кевин предал их из-за нее? — Она хорошая. Хоть и пытается делать вид стервы. Страдает, что у нее дар убивать. В детстве считала себя проклятой. Поэтому никогда не заводила друзей, а когда выросла, не имела постоянного парня. До Кевина, она заботилась только обо мне. Я думаю, он сразу это понял, как увидел ее. Догадался, что ей нужно больше любви, ласки и внимания, чем остальным. Знаешь, они настолько нуждаются друг в друге, что это чудо, что жизнь свела их вместе! Я никогда не видела такой потребности в человеке…

Я замолкаю. Это сродни моему желанию постоянно быть с Рэем. Боже! Что же будет с Варей, если Кевин умрет? Что будет с ее ребенком?

— Ты чего замолчала? — Я смотрю на Курта и не знаю, говорить, что у него будет племянница или нет.

— Ты сильно возненавидел брата, когда он… ну, сам понимаешь?

Курт задумчиво молчит и разглядывает потолок, после чего начинает говорить:

— Я не мог смириться. Не мог понять его. Мы с ним были не особо близки, я всегда относился к нему, как к чему-то постоянному и неизбежному в своей жизни. Поэтому, когда он ушел, я всё никак не мог понять: неужели все настолько серьезно? Когда увидел его в суде с твоей сестрой, прости, но я не усмотрел в ней ничего такого сверхъестественного!

— А потом?

— А потом… я пытался тоже влюбиться. Я смотрел на Стефа, на Рэя и пытался понять, чем же вы с Евой промыли им мозги, что они готовы в огонь броситься ради вас! Наверное, я не способен на такие высокие чувства…

Я не сдерживаюсь и фыркаю! Ой, какие знакомые слова!

— Что смешного?

— Ты знаешь, что Рэй то же самое говорил про себя?

— Ну его-то я понять могу! — Курт соблазнительно улыбается и флиртующе поднимает бровь. — Если бы ты не отдавала столь явное предпочтение этим двум оболтусам, когда появилась здесь, я тоже бы вступил в борьбу за твое сердце.

— Оболтусам?

— Я сейчас про брата и Оденкирка.

Я не выдерживаю и начинаю хихикать над обиженным тоном Ганна, будто у него незаслуженно отняли игрушку.

— Что?

— Ты противоречишь себе! Ты только что сказал, что не мог понять, почему Рэй и Стеф готовы были броситься в огонь ради нас! А сейчас говоришь другое.

— Ну… Я говорил обобщенно, приводя вас в пример! Ты же — дело другое!

— Ага! Значит ты способен влюбляться!

— Получается, способен! — Он смеясь всплескивает руками, забыв об игле.

— Осторожно! — Я кидаюсь к нему. Но трубка из пакета Курта выпадает и заливает свежей кровью всё. С криками мы начинаем исправлять дело. Так как мы лежали валетом на софе, мне было проще сесть и нависнуть над ним, а затем и вовсе перебраться к нему на колени.

— Твою мать! Всё выплеснулось!

— Ничего не выплеснулось! Немножко только!

— Немножко? Ты посмотри — софа улита!

— А ты еще больше руками размахивай!

Я сидела у него на паху и дрожащими пальцами пыталась заново ввести иглу в плечо Ганна, Курт же явно наслаждался моментом, нагло положив руку мне на бедро и коварно хихикая:

— Бросай своего зануду и переходи на темную сторону.

— Я так понимаю, зануда — это я…

Я вздрагиваю от неожиданности, из-за чего ввожу иглу резко и неаккуратно — Курт шипит от боли. Рэй стоит на пороге и сверлит нас взглядом, крепко сомкнув челюсти и держа руки в кармане брюк. На лице непонятная смесь чувств: брезгливость, злость и… ревность.

— А что скажешь, нет? — Курт пытается исправить положение, видя, что назревает буря. Создается уж больно щекотливая ситуация. Я же красная от смущения сползаю с колен Ганна и виновато поправляю свою иглу, чувствуя на себе тяжелый изучающий взгляд Оденкирка.

— Меня Реджина прислала забрать пакеты с кровью.

— Я пролил. Неосторожно получилось. Взмахнул рукой, задел, трубка вылетела. — Курт пытается объяснить произошедшее. Рэй молча вытаскивает только что вонзённую мной иглу и запечатывает Ганновский пакет, стараясь не смотреть на друга. Так же сурово и замкнуто подходит ко мне и, еле касаясь, неощутимо проделывает те же движения. Лишь на мгновение наши взгляды встречаются, и внутри меня всё переворачивается, потому что темно-серый цвет глаз приобрел темные оттенки — с виду холоден и держит себя, а внутри него бушует буря. Ему не надо говорить, лишь этот мимолетный взгляд, и я готова вымаливать прощение, чувствуя себя предательницей.

— Рэй…

— Жду тебя на ужине!

Он принципиально не хочет слушать, его губы превращаются в тонкую линию, а во взгляде читается злость и обида. Выходит стремительно, прихватив с собой пакеты.

— Черт! Я должна всё объяснить… — Я срываюсь с места, но Курт успевает схватить меня за руку.

— Мел! Остановись! Ему надо остыть! Мы же ничего крамольного не сделали!

— Да, но я сидела на тебе, как…

— Как кто? — Курт смеется. А мне плохо. Я взбешена и напугана. Только сегодня я вернула Рэя и вот так глупо его теряю. — Послушай меня, он успокоится, я с ним поговорю, извинюсь за щепетильную ситуацию. Поверь мне! Знала бы ты, как Стефан одно время бесился, когда я флиртовал с Евой. Сейчас только мне и Рэю разрешает, потому что понимает, что дурачимся, что ничего серьезного не последует. Оденкирк тоже это поймет. Но сейчас не суйся. Когда успокоится, я сам поговорю и извинюсь. Окей?

Я киваю, понимая, что рациональное зерно в его словах присутствует. Тем более мы же ничего такого не делали! За нами вины нет. Но, черт возьми, это невыносимо обидно и несправедливо!

Так. Мне нужно побыть одной и успокоится.

Курт выходит из комнаты, а я стою возле софы в полном расстройстве и непонятных чувствах. Но, как назло, в комнату входит Ева. Да что они сговорились, что ли? Замок огромный, а ощущение, что проходной двор!

— Она не хочет слушать… — Ева падает на софу в полном расстройстве, не замечая, как чуть не села на мокрое пятно крови. Только сейчас понимаю, что подруга на грани — еще немножко и расплачется.

— Кто?

— Реджина! Вся эта затея с кровью — пустая. Она лишь оттянет время. Кевина нам не спасти. Мы только продлеваем его муки.

— А что она хочет делать с нашей кровью?

— Разные обряды. Твою же — попробовать дать Кевину, мол, твой дар с сочетанием определённых заклинаний поможет ему в лечении.

— И ты не видишь его живым?

— Нет… — Ева закусывает губу, но слезы уже не удержать.

— Сколько ему осталось? — Я шепчу не в силах спросить в голос, глядя, как тихо плачет подруга.

— Дня два. Если Реджина усилит магическое воздействие, то он может продержаться еще дня два.