Кабинет начальника штаба в Туринске был набит битком, стояла дикая духота, несмотря на настежь распахнутые окна. Все курили. Шло совещание начальников строительно-монтажных поездов. Во главе стола сидел Баринов, рядом — два зама. В противоположном конце стола, тиская папку с документами, стоял Геннадий. Он только что кончил высказывать свой взгляд на метод строительства вторых путей, внедряемый управлением.

— Вторые пути строить необходимо, никто с этим не спорит! Но все мы понимаем, что если у нас коэффициент к зарплате 1,7, а на вторых путях 1,3, то рабочего в Туринске или Руднике удержать почти невозможно — они едут к нам, чтобы получать больше денег! Управление нашло «разумный» выход. Срывает людей от нас в командировки, платит им основную зарплату и еще проезд и командировочные — и строит вторые пути! Но в поездах получается анархия, не знаешь, что строить, как строить, когда и кем! У меня из шестисот рабочих двести в командировках, весь фронт работ оголен, графики полетели к черту. Не проще ли добиться для вторых путей наших коэффициентов, раз все равно они фактически действуют? Поставить там постоянно столько строительных поездов, сколько нужно, — и строить! Мы будем строить свое, Рудник и Туринск — свое. Без нервотрепки, без авралов, без крика. Руки от работы отбиваете людям!

Геннадий кончил говорить, молчание затянулось, все ждали, что будет. В общем, большинство из присутствующих хотело бы или, по крайней мере, должно было сказать то же, что и Геннадий, но кто уже привык к существующей системе ведения работ и мирился с ней (раз начальство так считает нужным, значит, так будет), кто, как и Гела, думал, что неважно, какая суета происходит днем, важно вечерок, а также субботу и воскресенье провести с надлежащей отдачей и толком. Сидевший рядом с Геннадием начальник поезда сказал негромко, но все услышали:

— Факел истины обжигает руку несущего…

— Вот оно что… — проговорил наконец, справившись с волной гнева, Баринов. — Уже до этого дошел? Значит, это с твоей санкции твои рабочие вчера дезертировали? Да я тебя под суд отдам за саботаж!

— Положим, я никаких санкций никому не давал! — огрызнулся Геннадий. — Вчера, когда я уезжал с Амакана, по имевшимся сведениям, все было нормально.

— Вчера утром твои работяги обежали с Рудника, поставив под удар выполнение плана по вторым путям! Начали балластировку, а балластировать некому. Вот что, Верхотуров! Моему терпению пришел конец! В твоем поезде самые недисциплинированные рабочие. И теперь мне понятно — почему!

— Положим! Просто человек должен видеть смысл и результат своих действий. А то я целый год объяснял людям, что мы с таким трудом, перерабатывая, недосыпая, строим поселок и рубим просеку для того, чтобы потом хорошо, спокойно вести свой участок. А их срывают с места, говорят, на месяц — держат три месяца!

— Сколько нужно, столько и будем держать. Пока не ты здесь главный командир!

— Но я и не пешка! Или дайте мне возможность быть хозяином на своем участке работ, или снимайте с начальников!

— Пятьсот тридцать тысяч на убытках! Кому такое приданое подарить? Сперва сам расхлебай, а там и снимем.

— Не у меня одного убытки, у всех. Подготовительный период — это законно.

— Ну, наглостью-то ты всех переплюнул! Другие слушают, что им говорят, пытаются наладить дела, а ты гоноришься, как ярмарочный петух… «Законно»! Вот что я тебе скажу, Верхотуров! Приказываю вернуться в СМП, разобраться со сбежавшими и немедленно отправить обратно. Замминистра лично курирует вторые пути, тебе понятно? С тобой все. Курейка, докладывайте!

— Минуточку, — приподнялся на стуле зам. — Верхотуров, почему сведений не даете, как у вас по бригадно-подрядному методу работают? Чтобы к концу недели сведения были.

Начальник строительно-монтажного поезда, дислоцирующегося в Курейке, начал докладывать. Геннадий ничего не ответил на реплику зама, постоял еще немного, но, видя, что на него никто уже не смотрит, точно он умер или заболел нехорошо, застегнул папку, резко повернулся и пошел к выходу. У двери его ухватил за джинсы Володя:

— В следующую субботу мы решили провести слет секретарей комсомольских организаций в Амакане. Тебе не говорил Игорь? Лучший поселок, пусть учатся!

Геннадий покачал головой. Володя отпустил его.

— Я подскочу на неделе. Обсудим, как и что. Слушай, на самом деле, как там бригада Саломатина?

— Материалы с перебоями идут. Какой уж тут бригадный подряд, показуха одна.

— Одну бригаду не обеспечиваете?

— Да вот… Пыжимся изо всех сил.

Вернулся домой Геннадий среди ночи: долго ждал на паромной переправе. Вошел в дом, сердито и тоскливо думая, что словно боится чего-то, входя в собственную квартиру, потому уезжает в командировки охотно…

Гела спала голышом, подвернув под себя колено и прикрыв ладонью грудь. Лицо ее во сне было детским и жалким. Первый раз за долгое время Геннадий, глядя на жену, испытал не неприязнь и раздражение, а нежность. Присев на диван, он погладил Гелу по волосам, та застонала во сне, потом открыла глаза.

— Приехал? — спросила она без радости. — Ты недавно приехал?

— Только что…

— А мы поздно легли… Ты есть хочешь? Я не готовила ничего. Колбаса в холодильнике, пожуй всухомятку.

— Ладно, потом, — Геннадий положил руку на изгиб Гелиной спины, — красивый, совершенный изгиб, — провел рукой до бедер, словно вспоминая.

Гела удивленно хмыкнула, закрываясь простыней.

— Мухи… — объяснила она, и в интонации ее голоса мелькнул прежний бравурный юмор.

— Понятно… — Геннадий встал, прошелся по комнате, потом снова задержался у дивана. — Ну ладно, это жара. Сдвиг по фазе произошел, извини. Но поговорить, исключая это, мы можем?

— Можем, — Гела улыбнулась. — Особенно если ты закроешь дверь, чтобы не налетела мошка, и поставишь здесь, на стуле, поесть. На двоих, как в былые добрые времена в твоей квартире в Туринске… Проснулась — есть охота. И так всегда.

Лицо Геннадия осветилось не то надеждой, не то просто воспоминанием. Он застелил газетой стул и, повозившись на кухне, принес тарелку с колбасой, хлеб и помидоры. Потом принес два стакана и две бутылки чешского пива.

— Вот это молодчик! — Гела перевернулась на живот и застонала, посмеиваясь, обхватив ладонями голову. — Ну, и надрались мы вечером! Новая бухгалтерша, между прочим, прибыла… Вместо Сергея Иваныча… Ты понял?

— Не страшно…

— А мне страшно. Ой… Попыталась недавно встать, думала, подохну… Слушай, будь человеком, достань в сортире в бачке — у меня заначка полбутылки. Принеси, а то пивом вряд ли «поправишься». Видишь, секреты свои тебе открываю.

— Я знаю, что ты думаешь? — Геннадий чуть поморщился, опустив светлые ресницы.

— Противно? — спросила Гела, последив за его лицом. — Я тебя, между прочим, предупреждала…

— Об этом не предупредишь. Понять надо… Иногда мне в командировке вдруг пригрезится: ты дома, в Туринске, прежняя, веселая… И так светло мне, так я люблю тебя тогда! А потом будто в яму черную падаешь…

— Дурачок… — Гела улыбнулась вдруг сквозь слезы. — Не надо меня жалобить, я с похмелья слезлива. Принеси!

Когда Геннадий вернулся с водкой, Гела дремала, лежа на животе. Он разлил эти полбутылки ей и себе, чтобы ей меньше досталось. Выпили. Гела как бы посвежела на глазах, румянец проступил в бледной одутловатости щек.

— Хорошо… — произнесла она. — Вот сейчас, сию минуту мне хорошо. Главное, ни о чем не надо думать.

— А о чем тебе вообще надо думать?

— Да! Не знаю. Уехать мне, наверное, надо. Пока не посадили. Эта бухгалтерша раскопает мои недостачи. Там ведь тысячи и тысячи, как в угаре раздавали, не списывали, не учитывали. Я боюсь, честно тебе скажу. Посадят?

— Ну, не посадят. Самое большее, из зарплаты сколько-то вычитать будут. Не ты одна виновата, все мы…

— Уеду я. Как можно будет, уеду. Это, конечно, безумная мысль была — приехать сюда! От себя не сбежишь.

— Чем тебе здесь плохо? Исключая меня, допустим?

— Тебе не понять… Так, как ты планировал нашу жизнь, сейчас не живет уже никто. Старики еще доживают в относительной ежедневной добропорядочности. Мы — нет.

— А чего плохого в верности? В добропорядочности? Мне, правда, трудно понять, объясни? Если, конечно, есть любовь — это я подразумеваю, чем плохо — верность?