— Да ведь мы со Славой начинали с Усть-Илим — Хребтовая, потом порт Осетрово достраивали на Лене, потом сюда приехали. Жизнь пройдет — из хорошей посуды не поешь! Зарплата приличная, деньги, что ли, копить?

— Так-то так. Я-то сюда за истинными ценностями подалась. Молодость вспомнить…

— Это найдете. Истинные ценности. — Ярослав пошел в дом, потом вернулся. — Уха, я вам скажу, женщины… класс!

— Таймешок — чего же ей плохой быть? — удивилась Катерина Васильевна. — Вчера выловили, конечно, класс… Слава, Гелу разбуди, пусть в баню идет, да обедать будем. Она париться не любит, управится быстро.

— Может, не стоит? — засомневался Ярослав. — Спит, ну и пусть… Геннадий ругаться будет.

Но Гела сама вышла на соседнее крылечко, лицо заспанное, опухшее, волосы причесаны кое-как, халатик едва застегнут. Потянулась, зевнув, потом, заметив Александру Степановну, усмехнулась.

— Я себе тянусь, а тут посторонние.

— Это главбух новый. Уже не посторонние, свои. В баню пойдешь? А то обед готов уже.

— В баню неохота, жарко. Обедать — с удовольствием. Сейчас накину на себя что-то приличное…

Вернулась в дом.

— Кто это? — спросила Александра Степановна, с некоторой неприязнью наблюдавшая за Гелой. — Красотка какая…

— Начальника нашего жена. Невенчанная, правда, — Катерина Васильевна, сама того не желая, чуть поджала губы — сработал рефлекс настороженности «законных» к «незаконным». — Красивая, да. Сейчас немного поувяла. Слава говорит, когда он сюда приехал, она просто блистала красотой.

— Чего ж поувяла? Энтузиазм вышел?

— Да выпивает… и вообще. Расскажу потом… Было тут трагическое событие…

Гела появилась причесанная, в простеньком и роскошном платье из старого своего гардероба. Поставила на стол бутылку водки.

— Для аппетита и за знакомство с главбухом. Возражений нет? Да, а что с Сергеем Иванычем?

— На запад придется уезжать. Здешний климат ему противопоказан. При стенокардии морозы и жара — не на пользу все.

— А вы-то сами, Александра Степановна, откуда? — удивилась Катерина Васильевна. — Я так поняла, из Москвы? А говорите по-местному, «на запад»?

— Долго в Сибири работала. А вообще из Москвы.

— Почти землячка! Я из Лопасни, — сострила Гела. — В Сибири говорят, сто верст — не расстояние!

— Значит, земляки, предупреждаю: прибыла порядки у вас наводить! Говорят, финансовую дисциплину нарушаете, материальные ценности разбазариваете. Больше полумиллиона убытков у поезда, такая есть информация.

— Это имеем, — откликнулся Ярослав. — Период освоения, у кого их нет, убытков…

— Начинается! — насмешливо скривилась Гела. — Вы отдыхайте, а не рвите пупок! Успеете еще с делами.

— Советуете?

— Ну конечно… Печальный опыт Сергея Иваныча.

— Ничего. У меня здоровье лошадиное…

Гела чуть померкла лицом: она убедила себя, что с болезнью главного бухгалтера пересуды о недостаче и убытках затихнут, а разбирательство отложится на долгий срок. Но тут же улыбнулась обаятельно, сказала:

— Золотые слова! За это необходимо выпить! Мой муж, а ваш начальник, обожает женщин с лошадиным здоровьем.

А потом был вечер, в сочном черном небе висела стружечка месяца, Гела, Александра Степановна и Ярослав продолжали трапезу.

— Пойдем париться! — говорила Александра Степановна Катерине Васильевне. — А то вот я со Славой пойду.

— Не советую… — грозила пальцем Гела. — Судьба накажет, я-то уж знаю. Но я, например, терпеть не могу париться. Не приучена потому что — ежу ясно!

— Нормальный человек должен любить париться.

— Неверно! Сама постановка вопроса неверна! — горячо вступался Ярослав. — Это все равно что сказать: у человека должны быть голубые глаза. Или там черные…

— А какие еще бывают? — удивлялась Александра Степановна. — Голубые. Или черные. Правильно.

А потом они пели песни. А потом снова продолжался хмельной, ложно-значительный разговор, где каждый из говоривших был глупее, неинтереснее, хуже, чем в добрые мгновения веселой трезвости, но им, сидевшим за воскресным столом, было все нипочем, все слышалось интересным и очень остроумным.

Уже близко к полуночи Саша вернулась в свое новое жилище. Дети еще не спали. Вася плакал, закатываясь, Ирочка пыталась взять его на руки. Тоже плакала.

— Ира! — раздраженно крикнула Саша. — Он тяжел для тебя, уронишь, спину сломаешь! Я же не велела тебе его поднимать.

Взяла мальчика на руки, стала носить по комнате, успокаивая.

— Ты нас бросила! — плача, закричала Ира. — Обещала на речку, купаться. Сама ушла! Вы водку пили, я видела!

— Ну и что?

— Сама бабе Маше говорила, что мама из-за водки погибла! А сама пила. Ты толстая! Я не люблю толстых!

Саша молча продолжала ходить по комнате, сдерживая желание отшлепать, накричать, уйти самой, в конце концов. Наконец сказала:

— Не кричи на весь поселок! Соседей разбудишь, скажут, истеричка приехала. На речку рано утром завтра пойдем. Вечером там комаров да мошки полно. Зажрут. И будем ходить каждый день. Даже зимой. Устраивает это тебя?

Ира перестала плакать, прислушалась.

— Зимой? — переспросила она. — Устраивает. Я видела по телевизору.

— Ложись спать. Встанем рано, в пять утра, по-местному, а сейчас уже двенадцать по-местному.

— Я не хочу спать.

— А ты попробуй лечь, захочешь.

Ира легла, свернувшись клубком, притихла, вроде бы заснула. Заснул и Вася. Саша осторожно уложила его рядом с сестренкой.

Ушла в другую комнату, села к столу, налила холодного чая в кружку, напилась. Достала из «дипломата» старую потрепанную тетрадь, раскрыла первую страницу: «28 сентября 1954 года… С этого дня начинаю вести дневник…» Еще посидела, подумала, усмехнувшись, начала писать:

«10 июля. Двадцать лет спустя… Опять буду вести свой старый, заслуженный дневник! Нашла я, наконец, свои дневники. Рада этому. Во время бесконечных переездов со стройки на стройку оставила у Светки да забыла. А Светка… Все равно мне жалко Светку, хотя и подбросила она мне обузу: детей. И когда это все началось? Когда ее „грешок“ сделался неодолимым? Последний раз я была у нее проездом восемь лет назад, еще была жива мачеха, тогда у них все показалось мне обычным и нормальным… Ну, любила выпить, кто этого не любит? Сегодня наблюдала жену здешнего начальника, тоже „любит выпить“. Боюсь, ее ожидает столь же бесславный финал, как бедную Светку. Но у них, слава богу, нет детей. Противно и страшно. Вася родился уже тогда, когда Светка была больна. Ладно, не хочется об этом…

Едучи сюда, перечитала свои дневники. Прямо скажем, интересную жизнь прожила бабочка! Имела, конечно, врагов, но и друзей. И есть что вспомнить! Сталинск — Абакан, Абакан — Тайшет, Тайшет — Лена. Потом, черт меня дернул, зачем-то пошла на повышение: ни врагов, ни друзей — сослуживцы! И вот — дети. Просто будто на роду мне было написано вырастить чужих детей! Один раз увильнула, а теперь не увильнешь, не в детдом же! Не чужие… Сестренкины… Сироты. Хотя не люблю я их пока, не хочу. Жалею, конечно, но не люблю. Посмотрим. Здесь все это будет легче, чем в Москве, привыкну, и они привыкнут. А там — видно будет… Вернуться всегда можно. Уехала в долгосрочную командировку. В Москве сейчас восемь часов вечера. И у меня сна — ни в одном глазу! Однако надо ложиться. Обещала Ирине завтра пойти на речку утром…»

Вернулась в спальню, зажгла ночник и увидела, что Ира не спит. Легла, сделав вид, что не заметила этого, но мешало заснуть то, что девочка не спала. Ирина лежала тихо, не плакала, не крутилась на постели, сопела чуть слышно, изредка вдруг прерывисто вздыхая.

— Ты что куксишься? — не выдержала Саша. — Заснуть не можешь?

— Я маму вспомнила. Знаешь, Саша, я иногда ее не помню. А иногда думаю, ведь я ее никогда больше не увижу! Понимаешь?

Саша кашлянула, не находя что сказать, горло перемкнула слеза.

— Саша, мама мне говорит… Один раз. Будешь меня жалеть, когда умру-то? А я говорю, а ты мне вареного сахару не покупала! Дура была, да?

— Когда это она тебе говорила? Что ты выдумываешь?

— Ну… давно. И еще потом говорила, когда я баловалась…

Саша подождала, пока отпустит, пока станет нормально звучать голос, утерла слезы. Спросила:

— Какого вареного сахару?

— Да!.. Цыганки продают. Такой… Красный и желтый еще… Петух такой… Куры там. Рыбки. Всем покупали.