По столбу лезет Марат. Без сапог, обнаженный до пояса, он по-кошачьи пластичен. Минуя все свертки, добрался до верхней коробочки.

— Марат! — кричат снизу. — Это лажа, не глупи! Бери, что толще висит.

Но добрался, снял, слезает. Окружили гурьбой, навалились, разглядывают. В свертке — палехская пудреница. Марат открыл: вложен ордер на квартиру. Мужики заорали победно, острят, дают советы. Марат кончил обуваться, одеваться, направился к Валентине Николаевне, торгующей пирожками и кофе.

Чуть поодаль Рая разглядывала цветную вкладку в молодежном тонком журнале, который ей дала Люба. По лицу ее текли злые слезы, она утирала их варежкой. На вкладке Рустам обнимает Гелу: «Они встретились в Сибири». Люба произнесла нравоучительно:

— Вот! Пакость такая, а? Все мужики одинаковы!..

Марат подал Валентине Николаевне ордер.

— Ордер! — сказал он. — Дарю, Валентина Николаевна. Ордер на квартиру.

— Спасибо, Марат. Зачем мне? С девочками в общежитии веселей. Отдай семейным кому. Рустаму отдай, он заслужил. Обещал Рае, что дом построит, а пришлось работать в фонд праздника. Вон Рая стоит, отдай ей!

Марат послушно подошел к Рае, протянул ордер, увидел, что та плачет, замер растерянно. Люба выхватила ордер, сунула Рае в сумочку.

— Спасибо. Иди! — сказала она Марату.

Марат, вертя в руках пудреницу, пошел обратно к Валентине Николаевне.

— Отдал? — спросила та, вздохнув.

Геннадий и Рустам замерли в схватке, не в силах одолеть друг друга. Глаза Геннадия смотрят с ненавистью, на лице — багровость яростная.

— Не злись, — негромко произнес вдруг Рустам. — Запутался я… Плохо мне. Не злись, пожалуйста, а то я… Сам не знаю.

Геннадий промолчал, рванул вдруг его резко, Рустам, пошатнувшись, коснулся рукой земли. Вокруг заорали восторженно.

Геннадий оделся, медленно пошел вдоль поля, Рустам следом, опустив голову. То ли поговорить хочет, то ли не в себе. Навстречу им Гела с Вовкой.

— Ну что? — спросила Гела кокетливо. — Чья шкура?

— Мне это безразлично, — буркнул Геннадий.

— Твоя, — сказал Рустам. — Он победил…

Подошли Люба и Рая.

— Ну и чем все кончилось? — спросила Рая, злобно глядя на мужа.

— Проиграл…

— Значит, Гелочке шкура досталась! — уточнила Рая. — Что ж… Я так и ждала.

— Не жалей, я тебе лису убью, — пообещал Рустам. — Что делать, проиграл. Завтра с директором на охоту идем. Я у деда курковку старую купил, говорит, ронкая, наверняка убью. Рай?

Но Рая, заполыхав гневным румянцем, уже уходила с Любой по полю.

Подошел Володя, даже не взглянул на Гелу демонстративно. В руке у него тот же журнал.

— Геннадий Иннокентьевич, молодоженов чествовать, подарки, ордер на квартиру вручать…

— Пошли, — Геннадий зашагал с ним рядом.

— Не очень-то муж дорожит твоим обществом… — покачал головой Вовка. — Хотя бы для виду… И комсомол. Чего это они тебе обструкцию устраивают?

— Не дорожит? По мне — так чересчур дорожит… Да черт с ними со всеми, не бери в голову. Запуталась я, Вовуля… Не береди мне душу разговорами, не поможешь. Хотела от себя уехать, не уехала! Царство божие внутри нас.

— Ты права, моя птичка. Но мы тебя все любим. Возвращайся!

— Не жми… Не могу сейчас. Нет сил. Слушай, я все пытаюсь сообразить, чего не хватает. Мальчишек нет!

— Верно… Ничего, скоро бабы нарожают. Идем, свадьбу я должен увидеть.

Рустам лежал на постели, закрытой кружевной накидкой, прямо в унтах и стеганых брюках. Курил, глядя в потолок.

— Ты мне противен! — кричала Рая. — Да! Ни одной юбки не пропустишь. Противен! А я — дура, поперлась, куда Макар телят не гонял!

— Да боже ты мой, ну, выпил, куражился, что ты, меня не знаешь? Дурака валяли, а они снимают. Ничего и не было, слово даю! Ты же знаешь, любил и люблю тебя! Чего тебе еще надо, не пойму?..

— «Люблю»! Знаю я цену твоей любви! Мне Люба кое-что порассказала, так что уж не пудри мозги! Все между нами, все! И я уезжаю, последний раз, хватит. Нет мужа, и это не муж, потаскун поганый!

— Бубнишь-бубнишь, не надоело? — скривился Рустам. — Уедешь, так и уезжай. Все равно. Устал я…

— Это уж мне теперь все равно! Живи с этой свободно. Шкуру проиграл ее любовнику, чтобы угодить ей…

— Она жена ему!

— Жена!.. Переходящая… Твоя теперь будет.

— Да не пыли ты! Распылилась! Десять шкур добуду, не пыли! Ну что за характер сволочной, ну обязательно надо языком все обгадить!

— А, ты еще так разговариваешь? Ну ладно! Прощай!

Рая оделась и выскочила на улицу, хлопнув дверью.

Рустам сел на постели, курит мрачно, обхватив голову руками, потом поднялся, нахлобучил шапку, протянул руку за полушубком, раздумал. Снял с гвоздя старенькую курковку, разломил, заглянул в ствол. Там застрял патрон. Попробовал его вынуть — не удалось. Поискал, чем бы выколотить, — поднял арматурный пруток, которым мешают дрова в подтопке, и, уперев ружье в бок, сунул раз, другой с силой прутком в дуло. Взрыв. Рустам растерянно прислонился к стене, медленно сполз, зажимая ладонью рану в боку.

Стемнело. По улице поселка идут Рая и Люба.

— Переночуешь у нас! — возбужденно учит Люба. — И завтра не ходи. Пусть помучается! Но улетать не советую, такими мужьями, Рая, не кидаются. Тем более у вас дети, им отец необходим. Мало ли что бывает в жизни! Оставлять без внимания не надо, но семья есть семья. Что он тут, опять один бичевать будет, к чему это приведет? Мужик — он и есть, пока не перебесился…

— Двенадцать лет все никак не перебесится, противно! — сказала Рая. — Надоело. Тебе трудно представить, ты замужем не была. Темно в окнах? Спит? Или к этой с радости упорхнул опять? Погоди, посмотрю…

Подошла к двери вагончика, прислушалась, сказала удивленно:

— Стонет… Чего это он?

— Напился! — решила Люба. — Уж это точно! Чего ему стонать? Директор лахтинский здесь, ну и нажрался с горя и ради праздника. Пошли, пускай помучается! — И вдруг остановилась, засмеявшись: — Ой, Райка, гляди, сколько огней светится! Тебе этого не понять, приехали — глухая тайга была. Теперь — поселок…

Маленький смешанный магазинчик в Лахте, в поселке зверопромхоза. На полках — вперемешку все, что необходимо охотнику, уходящему на промысел: консервы, чай, сахар, спирт, валенки, полушубки. Геннадий с каменно-напряженным лицом укладывал в рюкзак спирт — бутылку за бутылкой.

Играет солнце. Наезженная проселочная дорога через тайгу. Торопясь идет Геннадий, за плечами рюкзак, морщит бородатое замерзшее лицо, слезы выжимаются из глаз, намерзают на веках, он стряхивает их.

Тянется вразброд с кладбища за деревней нескончаемая толпа десантников.

Поминальные столы в новой прекрасной и просторной столовой. Отдельно — невыровненной шеренгой бутылки спирта: как их вынул из рюкзака Геннадий, так и остались.

Гела затравленным зверем в углу новой их квартиры в брусчатом доме прижалась лицом к батарее, стонет тихонько.

Геннадий в другой комнате, перед ним — пустая бутылка, стакан, лицо напряжено. Вскочил, подошел к двери в соседнюю комнату.

Саданул сапогом по филенке, хряпнул об пол стаканом: «Замолчи! Уезжай! Из-за тебя все, сука! Убить тебя мало. Это же я… Это же ты!..»

Но это — в мыслях. Постоял, поглядел, вжавшись до боли лбом в дверной косяк, ушел.

— Я уеду, — произнесла Гела вслед ему тусклым голосом. — Когда буду в силах двигаться, уеду… Как мне здесь все осточертело!

Послушал, сидя опять на прежнем месте за столом, вращая в ладонях пустую бутылку. Молча, осознавая, послушал. Стекла с лица ярость, пронзила сердце боль.

Крикнул что есть силы: «Уедешь?.. Мир опустеет! Не уезжай! Я люблю тебя, не уезжай!.. Люблю!..»

Но не сказал ничего, только сжал виски ладонями, водил головой из стороны в сторону.

Ночью подошел к дивану, где она лежала, свернувшись комочком, опустился на колени, просил молитвенно:

— Не уезжай!.. Давай попробуем сначала… Забудем… Начнем на белом листе! Уедем отсюда дальше по трассе, за перевал? На руках тебя стану носить! Маленькая, не уезжай. В Туринск уедем, в штаб работать перейду. Тебе же нравилось там.

— Не могу… Не надо, не говори ничего… Пойми ты, господи! Что ты за человек, глухая стена… Как ты можешь вообще говорить что-то?

Прошел год…

Середина лета. Ночь. Свет укрепленных на соснах прожекторов с разноцветными стеклами скрестился внизу, в овраге, на чаше летней танцплощадки. Грохот оркестра. Танцующая мешанина людей. Молодые, среднего возраста, худые и толстые, лихо, самозабвенно отплясывающие. Полная женщина вылезла на эстраду, поет в микрофон, ей с хохотом отзывается единым духом вся танцплощадка: «Ча-ча-ча!» Отдельной группкой держатся молодые женщины в одинаковых длинных, самодельного кроя, платьях, одинаково причесанные волосы выкрашены в медно-огненный цвет. Чуть свысока по отношению к окружающим держится эта группка. Вот и «высший свет» определился в Амакане — утверждается, узаконивается существование нового поселочка на земле.