Это были для него мгновения счастья.

Гела брела наторенной тропой вдоль ушедшей теперь довольно далеко за поселок просеки. Уже неделю бригада Рустама готовила себе лес на дома, ночуя в обогревателе в конце просеки.

Солнце висело низко, подтаявший во время дневных оттепелей, пробитый кое-где старыми лосиными следами наст малиново горел. В этом месте некогда прошел пал, тайга была редкой, стволы уцелевших деревьев закопчены и оплавлены.

Гела шагала небыстро, поглядывая по сторонам. Была она чуть навеселе от двух стаканов «Рислинга», выпитых в чистеньком кабинете завстоловой, потому в добром размягченном состоянии духа. Оттого что шла одна в безмолвии и пустынности, казалось, вот-вот должен появиться некто чудесный, главный в этих местах: олень со сверкающими в закатном солнце рогами, медведь, рысь — или просто нечто свое, непредставляемое — тайна, душа тайги.

Солнце опускалось ниже, черные четкие тени тянулись по кровяно лоснящемуся насту, тайга была пуста и безмолвна: все живое ушло дальше.

Гела усмешливо думала, что снова не мужик мучается, ищет, добивается встречи с ней, как полагалось бы при ее красоте, а сама она тащится за пять километров по безлюдью и морозу («не ленива девчонка!»): невмоготу, невтерпеж увидеть, обняться, не очень-то таясь от бригады — все равно знают! Нет запретного, не может себе отказать, если чего-то пожелалось. Никогда не могла…

Впереди послышалось рокотанье трелевочного трактора, треск ломающихся под натиском бульдозера стволов, стук топоров и человеческие голоса.

В кабинете Баринова шло квартальное совещание. За длинным столом — начальники подразделений и главные инженеры. Докладывал Геннадий.

— …Достраиваем столовую по типовому проекту. Хорошая будет столовая. Клуб дюралюминиевый тоже в этом месяце сдадим. Дойдет до нас зимник, пришлите тягач, ускорим строительство жилья. Лес с просеки вывозить нечем, чуть ли не на руках таскаем!

— Ну вот, он опять за свое! — рявкнул Баринов. — Я же говорил, не увлекайтесь брусчатыми домами! Построил себе, главному инженеру, если уж тебе охота. Ярослав? Почему по-прежнему гоните брусчатые дома?

— Петр Степаныч, я лично слежу за этим. Те щиты, что были заброшены вертолетами, все поставлены.

— Дома из бруса надежнее, теплее, дешевле! — упрямо сказал Геннадий. — Материал под руками, люди рвутся жить в брусчатом доме, готовы ставить его во внерабочее время, лишь бы получить там квартиру. Сами берут на себя отделочные работы! Слава богу! Поощрять такое надо, этот человек уже не утекет никуда, он — наш постоянный, надежный кадр! В чем проблема?

— Дело заказчика решать, какие дома ты должен строить! В титуле у тебя — щитовой временный поселок.

— Этот поселок простоит как минимум лет восемь, а то и десять! Мои рабочие будут жить в этом поселке. Строители! А не железнодорожники, не эмпээсовцы!

— Я ему — стрижено, он — брито! Что за человек! Когда ты был комсомольским вождем, мы друг друга вроде понимали.

— Вы нас поддерживали тогда.

— Ты сейчас манией величия заболел, посоветуйся с врачами. Просеку рубишь под общий профиль?

— Начали недавно под общий. Я хочу еще сказать, — Геннадий улыбнулся. — В следующее воскресенье у нас праздник. «Проводы зимы», первая комсомольская свадьба, самодеятельность, аттракционы. Приглашаем желающих, будет весело.

— Ладно… Кто-нибудь приедет, скажу. У тебя все? Свободен. Курейка, докладывайте!

Март. Играет на весну яркое, хотя по-прежнему морозное солнышко. Площадь за поселком расчищена от глубокого снега. Летом тут будет стадион, а пока — место праздника. Кулинары, во главе с Валентиной Николаевной, разложили на столах, на белых скатертях пироги, пирожки, кулебяки. Стоят кастрюли-термосы с горячими блинами, кипит в бачках горячий чай и кофе. На мангалах жарится мясо. Все это бесплатно: бригада Рустама поставила во внеурочное время дом, пожертвовав заработанные деньги на праздник.

Играет гармошка, пляшут и поют ряженые. Едет свадебный поезд из двух «Беларусей», разукрашенных бумажными гирляндами, и вездеход. Молодые — это Василий и новоприбывшая девушка. Они тоже поют, кидаются снежками, на последнем бульдозере — чучело масленицы.

В центре площадки поставлен высокий столб, на нем, на разных уровнях, висят призы, на самом верху — крохотный сверток. Желающие пробуют взобраться, но большинство соскальзывает. Наконец кому-то удалось добраться до первого приза, его наградили криками и аплодисментами. Подошел Ярослав, разглядывает приз — это чемоданчик-«дипломат». Сбросив полушубок и унты, он тоже, не надеясь, правда, на успех, попытался забраться на столб, но сполз. Зрители доброжелательно посмеялись. Ярослав тоже засмеялся и, махнув рукой, пошел к мангалам есть шашлык.

Несколько пар борцов в разноцветных безрукавках поверх свитеров прыгали в полуприсядке друг перед другом, стараясь ухватить противника за курточку и повалить. По правилам игры победитель борется с другим победителем. Геннадий и Рустам побеждали противников одного за другим, поглядывали друг на друга, желая и не желая возможности сразиться. Неподалеку брошена медвежья шкура — это приз.

Несколько журналистов бродили по полю, фотографировали. Неподалеку от борцов, рядом с Гелой, стоял Вовка.

— Это бригада ее мужа работала в фонд праздника по выходным и вечерами, — громко говорила Гела, чтобы слышала Рая, стоявшая поодаль. — Я считаю, это прекрасно: меня лично это приятно удивило. Вовуля, не правда ли, впечатляет: все бесплатно! Ешь, пей — как в сказке. Конечно, ты понимаешь, народ у нас не бедный, но не в этом же дело! И подарки серьезные победителям: фотоаппарат, электробритва. За монгольскую борьбу — медвежья шкура.

— Великолепная! Ворс в ладонь! — вздохнул Вовка. — Я бы не отказался.

— Шутишь! Я, конечно, не желаю Рустаму поражения… — Гела уже открыто обращалась к Рае. Она как бы заискивала, сама не сознавая. — Но медвежья шкура здесь очень пригодилась бы. На пол бросить, чтобы босиком можно было стать.

— Ковер тоже неплохо! Я предпочитаю ковер. — Рая взглянула на Гелу презрительно-враждебно. — Куплю по талону. И все. Шкура меня не интересует.

Подошла Люба, глаза у нее были заплаканы. Что-то шепнула Рае, они двинулись к ларькам. Гела посмотрела вслед, пожала плечами, засмеялась.

— Как тебе здесь, девочка? — спросил вдруг участливо Вовка. — Особы женского пола тут все не твоего круга. Не одичала еще? Как муж? Он, конечно, — личность, но тебе с ним — как? У вас не все ведь прекрасно, да? Заметно же? Сознайся старому газетному волку. Поплачься!

— Нормально… — Гела засмеялась защитно. — Я его так мало вижу пока, что сама не пойму — как. Да плохо, конечно, ты прав. Не получилось. Ну, а друзей хватает, слава богу. Я всегда дружила с мужиками, ты знаешь. — И вдруг сказала горько: — А дома что?.. У тебя, понимаешь ли, работа, поездки, а я?.. Остобрыдло все там… Тоска! Не тянет.

— Думаю, теперь ты могла бы домой в новом качестве вернуться. На коне… Я говорил, между прочим, о твоем возвращении в редакцию не курьером, конечно, — по договору литсотрудником. А? Я бы помог тебе на первых порах. Кладовщица — не твое амплуа.

— Не знаю… Подумаю… Понимаешь, сама себя не узнаю. Есть тут зацепочка. Вот так захлестнуло, как петлей!.. И потом, уж очень старая пошлая схема: пешком на стройку за туманами, со стройки — на белом коне за пшеном.

— Поднадоела эта схема, согласен. Но ведь ты не за этим ехала, мы знаем. Подумай! Да, слушай, к слову о птичках, я бы хотел уплатить за экипировку, которую мне в первый приезд любезно подарили. Она мне несколько жжет плечи. Не привык к таким подаркам. Тем более я слышал, у вас появился в штатном расписании главный бухгалтер. Ревизор ожидается.

— Уплати, если жжет… Собственно, не дарили, дали поносить. Нас неправильно поняли. Хотя столько всего порастряслось, ты, что ли, один? Теперь, конечно, порядка больше. Ревизор едет — пусть ему будет хуже! Я умываю руки и добровольно сажусь в тюрьму. Гляди, этот влезет! Красив, черт! И почему я люблю восточных мужчин, дурной вкус, да?

— Просто они до сих пор не забыли, что женщина — это женщина, а не боевая подруга.