— И меня вместе с ним отправляйте! Ни хрена не боюсь, пить буду! Я думал, тут тыщи будут платить, а столько-то я везде без усилий заработаю!

Володя хотел возразить, но Геннадий резко перебил:

— Пусть уезжает! От него все и пошло. Запиши, Люба, тоже… Калмыков Николай, плотник.

— Записывай! — шумит Николай. — Завел тут режим… У меня гордость рабочая, я не позволю над собой издеваться! Начальник… твою мать!

Володя читает:

— …Согласно постановлению штаба комсомольской организации, об изгнании нарушителей трудовой дисциплины будет сообщено по местному радиовещанию, фамилии напечатаны в районной газете, а также направлена выписка из решения собрания в организацию, выдавшую комсомольскую путевку недостойному… Марата Бакирова предупредить…

Иван зарыдал. Гела усмехнулась, тоже едва сдерживая слезы.

Люба старательно пишет протокол, на лице ее мстительное, суровое выражение. Геннадий опустил голову.

«Мне жаль его. До болей в сердце жаль! Может, оставить? Поздно теперь. Это же мой Кочанок, Ваня… Я сам уговорил его ехать, понравился, на покойного братишку показался похож. Если бы Рустам не вылез… Да нет, не в игрушки играем, дорогу строим. Не люблю теперь Рустама, ничего не могу с собой поделать. Ненавижу… Что между ними было? Спросить у Гелы, она скажет. Впрочем, уже сказала: люблю! Чего больше? Не прикоснусь теперь к ней, пусть живет как хочет. Господи, ну почему обязательно так? Почему я уговорил Рустама лететь сюда? Сам уговорил. Ничего бы не было! Но я люблю ее, сердце разрывается. Уйду в тайгу на неделю. Как — судьба… Умру, замерзну — черт с ним! Нет — отрезвею. Да, а строить кто будет? Не уйдешь… Жаль Кочанка».

Володя сказал, пробившись голосом к сознанию Геннадия:

— Следующим вопросом сообщение о проведении «Дня оставленных деревьев» и о праздновании проводов сибирской зимы. Слово имеет начальник поезда Верхотуров…

Рустам остановил Геннадия. Он после приезда Раи решил начать «новую жизнь», счастлив и горд этим. Чувствовал себя чистым и ясным всему свету.

— Геннадий, постой! Слушай, ну ты все же не прав, так нельзя! Я понимаю, но мы его не предупредили ни разу, замечаний даже не делали! Он же мальчишка, считай, по нынешнему времени — двадцать лет! Ты в его годы что, не делал ошибок?

Геннадий, с перекошенным яростью лицом, рыкнул:

— Я ошибок вообще старался не делать. Особенно если они дорого обходятся людям. Понял? И не темни, не юли, не лезь больше ко мне с разговорами! Я все знаю!

Повернулся резко, пошел, сжав кулаки, топая ногами по земле так, словно хотел сделать ей больно. Рустам постоял, глядя вслед, потер в отчаянии лицо руками. Подошла Рая.

— Чего это он разорался? Глядит вроде спокойным…

— Нервный. Работа такая…

Летел вертолет низко над трассой, внизу уплывала назад гривка отсыпаемого земполотна, техника, машины на трассе, разросшийся Рудный… Корреспонденты наших и зарубежных журналов фотографировали через открытую дверь, потом через фонарь обзора. Сопровождающий объяснял:

— Запасы природного газа, уголь, богатейшие залежи железной руды, превышающие те, что имеют ФРГ и Англия, вместе взятые… Нефть… По значимости в развитии экономики, не ошибусь, если скажу, что строительство этой линии можно приравнять к строительству линии Тюмень — Сургут.

Гости, следом за Ярославом ходят по поселку, работы развернулись вовсю. Ставится сразу несколько щитовых домов, обозначились очертания будущей центральной улицы, где встанут дома из бруса. Здесь работала бригада Рустама.

Сопровождающий в чем-то негромко убеждал Геннадия, тот резко ответил:

— Мы две недели назад выгнали отличного парня из-за того, что он выпил. Как же я могу? Хватит! Одной рукой одно творю, другая не ведает, чем занята первая? Так? Нет, устраивайте приемы в другом месте. Анархию в порядок только вносите. Все. Это мое последнее слово. Не для показухи работаем, а чтобы дорогу построить!

Ушел. Возник откуда-то директор зверопромхоза.

— Можно организовать… Японцы у нас еще не были, немцев и англичан кормили. Охоту можно организовать, а потом в зимовейке, двадцать минут лету, ужин. Все будет. Если вы возьмете на себя. Жену начальника пригласите, ее любят корреспонденты, и еще этого, татарина усатого, он бригадир. Без пяти минут Герой Соцтруда.

Сопровождающий догнал Геннадия:

— Я сам все устроил. Без ущерба для СМП. И не здесь. Единственно попрошу жену вашу отпустить с нами. Престижно: красивая, интеллигентная женщина трудится на стройке. И еще одного-двух человек. Ну, вон того, бригадира плотников. Он, мне сказали, татарин, с Памира? Сибирь осваивает вся страна…

— Я ничего не могу запретить или разрешить! — почти на крике обрывает его Геннадий. — Я им не хозяин, договаривайтесь сами. Мне своим делом надо заниматься, а не банкетами! Есть секретарь комсомольской организации, обратитесь к нему.

В утробе вертолета, низко рокочущего над тайгой, — пресса, Рустам с Гелой. Сидят они в разных концах вертолета. Тут же Володя, директор зверопромхоза и еще охотник со скорострельным ружьем.

Стаканчик плывет по кругу, Гела не пропускает, вызывающе глядя на Рустама. Тот тоже пьет. Крепился, отводя глаза, потом, не выдержав, через весь вертолет подошел к Геле, сел рядом, обнял за плечи. Гела, обмякнув, спрятала лицо у него в отвороте полушубка.

— Лав? — спросил тихо японец директора зверопромхоза.

— Люблю, да?

Директор кивнул.

И вот уже щелкают камеры, строчат карандаши, включены диктофоны. Звучат вопросы на всех языках. Спрашивают удивленного Володю.

— Он кто?

— Бригадир…

— Она кем работает?

— Кладовщицей…

— Красивая пара, это великолепно! Встретили друг друга в Сибири… Любовь в тайге!

Володя хочет что-то объяснить, но Гела подмигнула ему, улыбаясь голливудской улыбочкой, вызывающе откинулась на плечо Рустама. Тот смущен, однако хмель придал ему отчаянности, он тоже обнимает Гелу, позирует.

Вертолет снизился. Стремительно летит под брюхом тайга, и вдруг — стадо лосей. Сбились в кучу, напуганные шумом.

Открылась дверь, охотник, спущенный за борт на ремнях, стреляет, животные падают один за другим.

— Видишь! — говорит, посмеиваясь, директор Рустаму. — Это охота! А ты… архары, снежные барсы! Мясо!

Гела с ужасом разглядывала наваленные в хвостовой части мерзлые ободранные туши.

«Это не к добру! — думала она смятенно. — Тайга отомстит… Как это у Гонкуров? И если господь, призвав меня к себе, спросит, скажи мне, мое создание, которое я сотворил разумным и человечным, была ли ты равнодушным свидетелем боя быков или тому, как стая бродячих собак рвала старого больного осла? Я отвечу ему: господи, я была причастна зрением к худшему: я видела охоту с вертолета!»

…Десантники торжественно встречают мехотряд, пробивший наконец зимник. Пятнадцать тяжелых, видавших виды бульдозеров ножами расталкивают последние метры тайги, сдвигая поломанные, вывороченные с корнями деревья на обочины. Геннадию, произносящему приветственную речь, на мгновение кажется, что по обочинам лежат горы трупов после великой битвы. Но он рад зимнику. Дорога — это конец изолированности, нормальное, не зависящее от непогоды снабжение, техника, грузы…

«Что делать!.. — думает он. — Когда строишь, приходится сначала ломать. Но именно поэтому я проведу в поселите „День березки“. Чтобы ломать только то, что неизбежно…»

На площадке перед новой столовой выросший отряд десантников. Трибуна украшена макетами зеленых деревьев, через мощный усилитель гремит музыка. Геннадий с крыльца столовой произносит речь о том, как они все вместе заживут тут красиво, привольно, чисто. Его слушают и верят, потому что очень хочется верить.

Володя и Люба рвут на лоскутки кумачовую скатерть, снятую со стола в комитете, раздают ленточки строителям, цепочкой проходящим мимо крыльца. Все разбредаются по поселку, чтобы привязать алый поясок на березки, где нет колышков разбивки под будущие постройки.

…Для того чтобы свозить на пилораму хлысты с просеки, позарез нужен был трелевщик. Вопреки всему, Геннадий упрямо строил дешевые, красивые и удобные дома из дарового «подножного» материала. Трелевщик долго не посылали, но вот наконец, когда морозы стали днем сменяться дружными оттепелями, трелевщик пришел. А лед на Амакане был уже ненадежен. Ждать весны, парома? Класть слани? Шло золотое время, уходили дорогие дни. И Геннадий решил ночью, когда мороз еще достигал двадцати с лишним градусов, попробовать самому перевести трелевщик на другой берег. Но шофер, пригнавший трелевщик, поехал сам, держа дверцу кабины открытой, чтобы выпрыгнуть, если что. А Геннадий бежал рядом, и слабый уже лед рвали трещины… Все прошло благополучно.