— Устала, не хочется… Правда, серьезная что-то. Наверное, старею. Пойму, когда поселок построим? Не думаю. Ты мне объясни? Была тайга, тишина, красота. Пришли мы. Тишины нет. Тайгу сведем. Красоту похерим… Ты сибиряк, неужто не жаль?

— Жаль, конечно… А ты видела в шведских фильмах поселки лесорубов? И ручные косули бродят… Об этом мечтаю! Не о щитовых бараках. Красота облагораживает душу, безобразие порождает преступность. Я в это свято верю! Макс, ты что, меня не любишь больше? Совсем? Что ты темнишь, девчонка-морковка? «Природа», «тишина»!..

— Не темню. По-моему, я тебе никогда в любви не клялась. Ты мне приятен — уже много. Не надо, Генка, не хочу!.. Устала, замерзла, и вообще… Пусти! Иди к себе, слышишь? Я спать хочу, да что ты, в конце концов.

— Макс… Так нельзя, наверное… Что я? Прямо теперь как нищий я… Ну что же. Спи на здоровье!

Ушел, обиженный, лег. Гела не ответила ничего, закрылась с головой. Ей виделся вагончик комитета комсомола, шум застолья, крики: «Здоровье мисс Сибирь»! И глаза Рустама, устремленные на нее. Хлопочет у стола Люба, ее тоже некто из прессы схватил за руки, бормочет комплименты. «За прекрасный пол!..» — кричал еще кто-то и читал стихи, упоенно прикрыв глаза. А потом они с Рустамом за дверями, приникшие друг к другу, жадно друг друга ласкающие.

Геннадий снова соскочил со своей койки, не дождался, что жена позовет его, обиженного.

— Не хочешь по-хорошему… Тогда я…

— Генка! — выдыхает яростно Гела. — Если… Если ты… Я тебе никогда не прощу! Запомни…

Геннадий отпустил ее. Вернулся, лежит, не в силах заснуть, по лицу, по бороде текут слезы обиды.

Звенит будильник. Шесть. Гела медленно разлепила веки. За окошком вагончика — тьма, лампочка горит вполнакала. Геннадий уже ушел в контору. Захрипел динамик местной трансляции, раздался хмуро-бодрящийся голос ее мужа:

— Доброе утро, строители поселка Амакан! Подъем, мужики, нас ждут великие дела!

И загремела джазовыми синкопами музыка. Гела пошевелилась, намереваясь встать, усмехнулась: от дыхания к подушке примерзли волосы. Слезла, подрыгала дудочкой умывальника — вода замерзла. Сунула кружку в ведро: непробиваемый лед. Надев полушубок и шапку, вышла на улицу. Из трубы соседнего вагончика идет дым. Гела постучалась, открыла дверь.

Топился котел, на столе, рядом с остатками ужина, — японский транзистор, передавали последние известия. Рустам расчесывал усы перед зеркальцем, прибитым к стене.

— Доброе утро всем! Греться к вам пришла.

— Солнышко… — вспыхнул радостно Рустам. — Разве солнышко мерзнет? Оно само греет…

— Светит, но не греет… — внесла корректив в остроту Гела.

— Сегодня Николай дежурный, — сказал Василий, растирая обнаженный до пояса мощный торс жестким полотенцем. — Продрых, черт, алкоголик! Только вот затопил, батареи еле теплые.

— По сравнению с нами у вас Африка! — присев перед затопом, Гела открыла дверцу. — Волосы к подушке примерзли. Легендарно! И все же, мужики, поверьте мне, в цивилизации скучнее.

— Ну, там я не стал бы скучать! — возразил Василий. — Нашел бы чем заняться. В театры бы ходил, в музеи… Жизнь!

Гела выразительно сморщилась, все засмеялись.

— Чего ж, если ты такой культурный, сюда рванул, а не в Москву? Или Ленинград, допустим? — зло спросил Николай. — За длинным рублем? Так тут и рублю этому не рад. И не хрена он не длинный, по этим-то условиям! Прогадал, выходит?

— Не прогадал, не тревожься. Я в цивилизацию с книжкой стихов приеду. На белом коне!

— Ты прав, как всегда, — вздохнула Гела.

— Дорогие строители поселка Амакан! — раздался в динамике голос Любы. — Завтрак на столах! Сегодня у нас кофе с молоком, оладьи с медом, котлеты из медвежатины. Медвежий окорок вчера сдал на кухню наш друг, директор Лахтинского зверопромхоза: шатуна добыл, оцените! Меткий выстрел был сделан в честь дня рождения плотника и секретаря комсомольской организации Володи Шитина. Пусть каждый подумает о поздравлении. На повестке ближайшей недели день рождения плотника Василия Саломатина, приготовиться Михаилу Рогову. Идите скорей, мужики, пока не остыло!

Плотники гурьбой вываливаются из вагончика. На небе еще луна, темно. Гела чуть отстала. Рустам тоже отстал, жестом попросил руку, поцеловал торопливо.

— Приходи! Скучать буду! Первый дом из бруса на корень ставим нынче. Хоть на секунду приходи!

— Попробую… Холодный склад сегодня буду укомплектовывать — задание начальника поезда! Так что не знаю, удастся ли вырваться…

Плотники скрылись в дверях котлопункта.

Из двери вагончика, где помещалась теперь контора поезда, вышел Геннадий и пошел к котлопункту. Взглянув на все растущую гору мерзлых помоев, нахмурился.

«Не кисни, начальник, перемелется… И не обращай! — уговаривал он себя. — В твоей сибирской деревне тоже к весне возле каждого дома намораживалась гора дерьма и помоев, потом убирали, ничего. И выпить спирта крепко тоже за грех не считалось, а ума не теряли! Ничего, жила Сибирь. Сибирская дивизия Москву отстояла! И я — кондовый сибиряк, боюсь хмельного, боюсь этой отвратной кучи, боюсь бегающих глаз Николая, своей собственной жены, вольницы ее боюсь?! Я напряжен, как самострел, — того гляди, сорвусь с чеки. Ну, с женой, допустим, особый разговор… Худо… Но я же сюда приехал не с бабой воевать? Раскис. Дело все в том, что я так ясно видел будущую здешнюю жизнь в своем воображении, каждую подробность продумал, представил. Не совпадает кое-что, это мне больно…»

Площадка, где садятся вертолеты, расчищенная от снега. Десантники топчутся, ожидая, когда сядет слышный уже вертолет: прибывает новый десант. Небо низкое, мглистое, сыплет снежок.

Геннадий стоит чуть поодаль, смотрит в небо, продолжает размышлять, хмурясь.

«Конечно, можно сказать: плюнь, мелочи это! Однако в сибирской деревне за сотню с гаком лет в переселенцах произошел естественный отбор! Десятки тысяч приехало из Центральной России, тысячи и тысячи утекли обратно, гибли, растворялись в небытии… Кто все же выжил, приспособился к климату, зацепился, родил потомство — на горьком опыте узнал всему цену. Грязнуля первый дох от эпидемии, мороз убивал пьяницу, вор и браконьер были опасны всем — их жестоко уничтожали! Кондовый сибирячок имел этот опыт, обретенный ценою многих жизней. Из инстинкта самосохранения он жил умно. А теперь нет времени, нет этой сотни лет в запасе, чтобы ждать спокойно, пока из приезжих образуется новый сибиряк и на собственном опыте убедится, что свести тайгу легко, а вырастает она за сто лет! Что выбить зверя и уничтожить рыбу легко, а восстановить… Да не восстановишь! Не с опором и ружьишком идет пришлый в тайгу — с современной техникой, со взрывчаткой, со скорострельным ружьем, с бульдозером, с тысячами тонн ядовитейших химических помоев!.. Потому я должен быть жесток с теми, кто доверился мне, — нет времени учиться на ошибках. Мы вынуждены жить правильно… Иначе…»

Появился и снизился вертолет, понесло вихрем снег от винта. Люба и Гела двинулись с хлебом-солью к трапу.

Первым по лесенке сошел толстый мужчина, деловито опустил уши у ондатровой шапки. Следом посыпались новые десантники.

— Есть и девушки! — произнес Василий задумчиво.

— Есть… — хмыкнул Рустам. Двинулся в обход начальства к скуластенькой, невысокой, сердитой на вид.

— Рая?.. Я тебя весной ждал…

— Могу улететь. Не вовремя, что ли? Просто мне интересно было: Сибирь…

— Вот ему отдайте… — Толстый мужчина посторонился, указывая Любе и Геле на молодого, длиннолицего, тоже в ондатровой ушанке. — Это с десантниками, главный инженер. Вы из деревни?

— Нет, Петр Степанович. Это из первого десанта. Здравствуйте. — Геннадий пожал руку начальнику строительства Баринову. — Это наш повар Люба Боян, а это моя жена. Познакомьтесь.

— Здравствуй, Геннадий. Все без жен, а ты с удобствами?

— Кладовщицей работает.

— Погляжу, как она работает. Не доверяю я смазливым женщинам, у них все время уходит на штукатурку да на тряпки.

— Я не смазливая, а красивая! — поправила неробко Гела, созерцая Баринова одним из тех усмешливо-ласковых взглядов, которые обычно смягчают сердце любого брюзги. Но тут номер не прошел. Баринов даже не заметил этот взгляд. Сказал нетерпеливо Геннадию: