— Ура! — крикнул Геннадий.

Десантники подхватили.

— Все… — растерявшись, пробормотала Люба. — Я просто хотела сказать, что не надо стыдиться быть хорошими людьми.

— Правильно! — горячо подхватил Ваня Кочанок. — Все правильно, Любаша! Я вот только говорить не умею.

Люба села. Василий демонстративно отодвинулся от нее.

— Молодец! Ну? Герои пятилетки. — Геннадий с веселым намеком зевнул и оглянулся вокруг. — Пятый час утра. По кубрикам? Молодые хотят спать.

— Выспитесь еще! — Рустам снова ударил по струнам. — Впереди день и… целая жизнь. Хорошо сидим, мало пели, попеть хочется! Гела, голубка. Про короля и королеву, у тебя это классно выходит!

— Рустам! — Люба сделала большие глаза. — Неудобно… Сказал же Геннадий, можно понять, не маленький.

— Что значит Геннадий сказал? — заозорничала Гела. — Он хочет спать, а я хочу петь! Это на двоих жилплощадь? Генка, которая твоя половина, вернее, четверть вагончика? Эта? Та?.. Мы уйдем на мою! Выбирай любую!

— Обе наши! — Геннадий снова облапил жарко жену. — Перестань пылить, дорогуша! Это наш дом! Твой и мой.

— Я не дорогуша, а королева.

— Солнышко… — улыбнулся нежно Рустам, подкидывая метафору. — Но солнышко тоже заходит, когда устает. Пошли, мужики. Пусть молодые отдыхают, а мы — на нашу сопочку! Кто со мной? Новый год по московскому времени встретим! Транзистор захватим — и куранты! Отбор произведем на сильных и выносливых. Кто первым долезет!..

— Там снегу по шею! — возразил Ваня Кочанок.

— Поспать бы… — зевнул Володя.

— Пойду, — сказал Василий. — Надо легкие прочистить.

— Здоровье тебе необходимо! Предвижу путь трудный, но усыпанный солнечными блестками, — подхватила Гела. — Но я тоже пойду! С той же целью и ради спортивного интереса.

— И мне придется тащиться… — с нарочито кислой гримасой, но весело сказал Геннадий.

— Можешь подождать здесь.

— Ну уж нет…

Хохоча и падая, все лезут по пояс в снегу на сопку. Первым достиг вершины Геннадий, втянул Гелу за руку, обнял.

— Эй, Макс! Ты у меня молодец, здоровая, как лошадь! В первой паре дошла!

— Спасибо за комплимент.

— Слушай, ей-богу, что мы с тобой все цапаемся, как дети? Характеры показываем. То ты, то я, то мы… Мира пожизненно прошу!

— На колени!.. Больше не будешь меня обижать?

Геннадий, поколебавшись, бухнулся в снег, обнял ее ноги.

— Неужто я обижаю тебя? Люблю без ума!

— На каждом шагу! Как ты не понимаешь? С какой стати ты вбил себе в башку, что я должна стать точно такой, как ты? Я такой никогда не буду, я слабая легкомысленная женщина, тем и привлекательна! Принимай, наконец, меня какая есть…

— Сама же говорила, за новой жизнью едешь?

— Я и веду новую жизнь. Тебе даже не понять, насколько новую! Но я-то, мальчонка, новой стать не смогу, это пустая надежда… Да и не хочу. Всем другим, между прочим, я нравлюсь и такой. Не будь максималистом, Генка, это глупо!

— Другие от тебя другого ждут…

— Не пошли́, фу! Тебе не идет.

Рустам влез на сопку чуть дальше, поглядывает издали. Наконец выкарабкались с весельем и шумом все. Последним Ваня Кочанок.

— Вот, Иван! Первый сзаду! — не удержался от нравоучений Геннадий. — А самый молодой! Пропил сердце смолоду.

— А ты зануда! — вздохнула Гела. — Заело пластинку.

Люба оступилась, хохоча, подхватила Василия под руку, тот высвободился сердито.

— Что ты на мне виснешь! Я не елка!

Бьют Кремлевские куранты.

— С Новым годом, кто из Центра! — сказал Рустам, прибавив громкость.

— Ура! — закричала Гела, поцеловала Рустама и стоявшего рядом Володю. — С Новым годом!

Геннадий резко повернул ее к себе, засмеялся, не желая показать, что злится и ревнует, поцеловал.

— С Новым годом, лопасненская! А вниз у нас сибиряки со своими женами спускаются так…

Схватил в охапку дрыгающую ногами Гелу, прыгнул в лавину снега, съехал по расщелине от вешних вод. Следом с гоготом покатились и десантники.

Геннадий пронес Гелу по поселку, ногой открыл дверь вагончика.

— Гелочка! Спокойной ночи, моя радость! — орет Рустам под окнами.

Десантники устраивают кошачий концерт.

— Ребята, хватит, ну, неудобно… — увещевает Люба.

Удаляются с песней и смехом.

Геннадий, стоя на коленях, молитвенно снимает с неподвижно лежащей на койке, словно бы задремавшей Гелы унты, носки, чулки. Целует ноги.

— Королева моя… Единственная моя… Любимая моя…

— Лошадь! — не утерпела Гела и засмеялась.

Ночь. Геннадий в шапке и наброшенном на плечи полушубке сидит в вагончике за столом, подписывает наряды на зарплату. Холодно и неуютно, непохоже, что тут свили гнездо молодожены.

Дверь из тамбура отворилась, входит, мурлыча что-то веселое, занесенная снежной куржавью Гела.

— Трудишься, муж? Бумажистика, непонятная и ненужная мне, веселой женщине…

Потрепала, походя, его по щеке, Геннадий обрадованно, ожидающе воспрянул.

— Чего раньше обычного? Пьяненькая немножко. Дай лапку?

— Работай, не отвлекайся. Мужчинам идет работать! Навеселе чуть-чуть совсем. Холодина у тебя, чего не протопил?

— Тяги нет, сажей трубу забило… Чистить некогда, завтра с вертолетом надо наряды отправить… Если бы знал, что скоро придешь, протопил бы… Как пресса? Довольны?

— Нормально. Ушла, им не в шесть завтра сдираться, в отличие от некоторых женщин…

— Рустам тоже ушел?

— Чего ему там без меня делать?.. Не волнуйся, Володя и Люба остались представительствовать… Между прочим, журналисты интересовались, почему начальник пренебрег. Я объяснила насчет документов на зарплату. Поняли.

— А я — темный. Не пойму, какой смысл в этих коллективных вояжах? Одно и то же, что ли, будут писать?

— Тебе без разницы.

— Как это?.. Кормить и поить их я должен.

— Тебе жалко? Стройка спишет.

— Во-первых, отдуваться, как я чувствую, когда нагрянет ревизор, — мне… А во-вторых, я привык во всем искать смысл. Вовка твой приехал один, на глаза не лез, накопал, что ему было нужно, хороший очерк напечатал… Это мне понятно. А бесконечные «бригады», приезжающие пожрать и выпить нашармака…

— Да не бери в голову! Я тебя умоляю.

Гела в свитере и брюках залезла в спальник, курит, глядя в потолок, думает.

«Ничего, черт с ним со всем, жить можно… Картинки в журналах — ерунда, которой умная женщина не придает значения, но все-таки приятно… Лед тронулся, господа присяжные заседатели! А работа… Работаю, не умираю, честно зарабатываю право на свое пребывание в этих экзотических краях… Замуж поторопилась, конечно… Такой выбор! Ладно. Закопался в бумажках, и пусть. Вспышки, подобные новогодней, надо пресекать, тогда жить можно. А дальше — будем посмотреть…»

Геннадий замер над столом, одолеваемый соблазном бросить дела. Обернулся раз и другой на Гелу.

Смолк движок, погас свет.

— Ну вот! — с детским облегчением ругнулся Геннадий. — Черт возьми, забыл предупредить, чтобы попозже… Немного осталось. Ладно, пока пресса поднимется да соберется, успею закончить…

Поднялся, постоял в темноте.

— Эй! Как ты там? Дымишь? Паровоз изображаешь?

— Греюсь… Не паровоз, а отопительный котел…

— А я соскучился… С Нового года все мы как-то на людях, то приходишь поздно…

— Я тоже соскучилась… Но чисто теоретически. Все эмоции надежно парализованы холодом. Я теперь понимаю, отчего вымерли мамонты. А темперамент сибиряков, размножившихся, несмотря на климат, вызывает у меня глубочайшее уважение…

— Завтра натоплю, небу жарко будет! — пообещал, смущенно посмеиваясь, Геннадий. Сел на койку к Геле.

— Старайся — заслужишь. — Гела нарочито громко зевнула, перевела разговор: — Слушай, мне интересно, так все время и будет? Я имею в виду непрочность нашего существования?

— В общем, да… Построим поселок, наладим быт, а начальство меня снова в тайгу на головной участок может засобачить… Не откажусь, потому что не имею права. Я тебя еще в Туринске предупреждал…

— Ну, тогда я себе это все умозрительно представляла… Считаешь, есть смысл? Я не уверена, что именно таким видела свое замужнее существование.

— Привыкнешь… Ты же современная баба!..

— Лошадь.

— Ладно тебе, я серьезно… Меня после техникума в планово-производственный отдел засунули, в порядке поощрения. Семь часов ежедневно бумажки с места на место перекладывать, корча занятое лицо… Я через две недели смылся строймастером, на Витим… Вспомню — даже в спине чешется!.. — он передернул лопатками. — Мне необходимо, чтобы каждый день что-то происходило, понимаешь? Овеществленность уходящего времени необходима… И ты поймешь в этом смак… Вот построим поселок тут — поймешь! — Он почти силой взял ее руку, поцеловал ладонь, погладил себе бороду… — Макс? Прямо ты у меня какая серьезная стала? Стареешь, что ли?.. Пусти погреться, замерз сидел…