Вошел старик, который брал у Гелы «Дружбу».

— Чо мы вам, истопники, ли чо ли? — забранилась сердито старуха, продолжая возиться у печи. — Сам знаешь, как баню топить, хлопот сколько! Водки им дай, небось навезли самолеты. Выпьют, да и все. Не дети.

— Не ждал такого случая, — развел руками Геннадий. — Нарочно приказал не брать, пьянки боялся. Кто мог подумать?

— Баню долго, сам знашь, — сказал старик. — Вечером если… Водки я тебе дам, есь водка-та.

— Болташь всяко разно! — сердится старуха. — Чо ли у нас магазин, ли чо? Без нас найдут, не маненькие.

— Не встревай! Вот ты, зла не хватат, всякой бочке затычка.

— Шуму от них много, надоели, дак…

В зимовье — дым коромыслом, варятся пельмени на железной печке, обложенной кирпичом в мисках — расколотка, строганина, брусника — вся таежная экзотика полной чашей выплеснута на деревянный скобленый стол, вокруг которого сгрудились разноязычные люди. Тайга, Сибирь — именно этого жаждали приехавшие за экзотикой творцы сенсаций. Рустам бренчит на гитаре, поет, Гела кокетничает.

— Сувенир, — говорит венгр Геле, разглядывая лисью ушанку, снова нахлобучивает на голову. — Коллеги будут завидовать. Сувенир из Сибири.

Гела и Рустам переглянулись: понятное дело, Геннадий, одевая прессу, рассчитывал на возврат «сувениров». Сопровождающий засмеялся:

— Девушка, для серьезного строительства это нормально. Миллионы стоит дорога. Привыкайте жить широко, по-сибирски! Это реклама, а за рекламу знаете сколько капиталисты платят?

— Что мы продаем? Для чего реклама? — поинтересовался Рустам, но ответа не получил. Его просто никто не услышал.

Пошел по кругу стакан, Рустам неуверенно покачал головой:

— У нас в поселке сухой закон!

— Уважаем! Закон — есть закон! — стакан проходит мимо.

— Вы тоже не станете пить? — спрашивает Гелу симпатичный поляк.

— Мне законы не писаны! — смеется Гела.

Выпили. Поляк целует ей руку. Рустам погрозил пальцем.

Гела смеется.

Геннадий с мужиками уже сидят в красном углу, на столе парит чугунок с горячими картошками. Старик хозяин внес с улицы бутылку, поставил на стол. Николай, торопясь, схватил, откупорил, наклонил над стаканом. Из бутылки ничего не потекло.

— Замерзла, — объяснил Геннадий. — Водка. Спирт не замерзает. Повремени чуть. Ишь, руки дрожат! Алкаш, что ли? Как я тебя проглядел? Мозги пудрил: «плотник опытный, деревянные дома строил».

— Сразу — алкаш! Продрог — и дрожат! Заболеваю… Климат какой страшный, водка замерзла! А то — человек. Дома скажу — не поверят.

— Я немного выпью, а немного разотрусь, — говорит Володя. Обмороженный нос его полыхает на бледном лице. — Глупость такая, право…

Наступило еще одно утро. Гела и Ваня Кочанок возились на складе, распихивая мешки и ящики по стеллажам. Зашли Геннадий с Любой.

— Наводите порядок? Молотки! Гела, мне Иван нужен. Люба тебе пока поможет… Слышишь, как пилорама ровненько тукает? Красота, да? Брус погнали на первый дом, так что трепещи, девчонка-морковка, заживем скоро, как короли!

Они ушли, а Гела с Любой продолжали наводить порядок. Когда пытались взгромоздить на стеллаж большой ящик с посудой, уронили его, он разбился, вывалились эмалированные миски.

Заглянула бабка из местных:

— Вы чо, девки, разбили чо ли? Ниче, красивая посудка, с цветами… — Она подняла миску, повертела, взяла еще одну, сунула за пазуху. — Девки, я возьму-ка эти обое мисочки, так ланно будет? Нам с дедушком буфлер хлебать. Вам голички из собаки теплые сошью.

— Да вы что? — ужаснулась Люба. — Ну и народ! Поставьте на место! Это не наше, казенное, понятно вам?

— Так и чо — казенное? Сама знашь, мужуки порастрясут по тайге.

— Поставьте на место! — горячится Люба.

— Да ну ее! — Гела махнула рукой. — Не втолкуешь и не пытайся. Я заплачу — на два рубля всех дел. Вали, бабуля! — сказала она, обаятельно улыбнувшись, подтолкнула старуху к выходу. — И чтобы я тебя тут больше не видела, ни с голичками, ни без голичек!

— Бабка потрусила прочь, но посетители продолжали появляться. Пришел вчерашний старик в цигейковой ушанке.

— Дочка! — окликнул он, затаскивая бензопилу. — Вот она твоя пила, спасибо. Сама пилит. Оннем махом все сенни развалил.

Гела обрадованно сделала ручкой.

— Спасибо и тебе, отец! Ты укрепил мою пошатнувшуюся веру в человечество.

Старичок удалился. Следом заглянул Николай, явно в крепкой поддаче.

— Эй, как тебя там… Кладовщица! Я «Дружбу» возьму. Площадку от леса чистить надо.

— Да ты вчера брал, со всеми вместе. Не шали!

Гела встала на его пути, растопырив руки. Николай, качнувшись, обогнул ее, устремляясь к пилам.

— Не брал, врешь! Не работаю, потому что инструмента не имею…

— Парниша, шалишь! У меня еще память девичья! Люба, ну-ка, приложим силу! И где же ты ее, родимую, отыскал?

— Свинья грязь найдет!

Вытолкали. Люба разгневанно погрозила вслед кулаком.

— Так бы и убила гада, ненавижу! Ну, я пошла. Мне обед пора начинать готовить. Свои дела есть. Да и холодина тут, у меня теплее…

Ушла. Вернулся Николай, снова с настойчивостью пьяного полез в угол, где лежали пилы.

— Дай «Дружбу»! Что жмотничаешь, как старуха? Молодая, шире живи! Можешь понять, нужна! — Он для убедительности чиркнул себя ребром ладони по горлу.

— Бери, черт с тобой! И — мотай отсюда! Ну вас, ребятки, к дьяволу, что я вам, цепная собака? Гавкать не люблю. И правда, зверски холодно, между прочим. Сознайся, алкоголик, где нашел, не осталось там погреться?

— Давно бы сказала! — оживился Николай.

— Я шучу. Вали, парниша!

Николай с «Дружбой» ушел, а Гела, вынув зеркальце, поправила колечки волос, видные из-под ушанки, провела помадой по губам и, заперев склад, отправилась бродить по поселку. Заметила мельком, как Николай скрылся в ближнем деревенском доме, пожала плечами.

Желтый, яркий от морозного солнца день, закуржавевшая тайга. Траншеи человеческих следов в глубоком, чистом еще снегу. Тарахтит движок, тукает пилорама, стрекочут бензопилы, гулко бухают ломы по мерзлому грунту. Прочертив по небу кометный след осыпавшейся изморози, упала сосна. Мороз. Плывет в воздухе тоненькая сверкающая лють — это вымораживается, выпадает влага, дышать трудно.

Гела побродила по деревне, потом пришла к площадке, расчищенной под фундамент первого дома. Над ямами под столбы горели костры. «Беларусь» с буровой установкой, грохоча и содрогаясь, грызла буром мерзлую, твердую, как скала, землю. Рустам и мужики из его бригады орудовали ломами, от спин валил пар, тут же оседавший изморозью на полушубках.

Гела взяла Рустама за рукав. Он обернулся, расплылся в улыбке, утерев с ресниц и усов иней.

— Солнышко!

— Вкалываете вы, мужики, прямо скажем — нет слов! Я думала, подобный трудовой энтузиазм только в кино можно увидеть!

— Греемся… Прыгать с ноги на ногу на таком морозе скучно и для здоровья опасно. А тебе к лицу морозец. Разрумянилась… Смотри-ка — у тебя усики…

— Характер выдают. Характер у меня знаешь!..

— Учтем.

— Перекур? — готово спросил Николай, притащивший новую охапку нарубленных сосновых веток для костра.

— Перетреп? — подхватил кто-то из бригады.

— Перефлирт?

— Перебрех?

Дальнейшие остроты с приставкой «пере» утонули в общем хохоте, реве здоровых мужичьих глоток. Гела похохатывала довольно, отвечала на любующиеся мужские взгляды неробким, что-то обещающим. Эта игра была ей знакома с юна, вроде бы поднадоела, но, как выяснилось, без нее уже скучно, пресно.

— Где твой муж? Если не будет следить, украдем всей бригадой, — шутит Рустам. — Мужики, украдем?

— Хоть сейчас!

— Украдите, — согласилась Гела. — Я не против, будем бичевать вместе. А кстати, где муж?

— Баню ладит, — сообщил Василий. — В таком климате без бани не выжить.

— Вон идет! — опасливо предупредил Николай. — Тебя, надо быть, ищет. — И подался за новой порцией сучьев.

Гела пошла улицей к складу навстречу Геннадию, быстрым шагом направлявшемуся к ней.

— Ты чего ходишь? — спросил сердито. — Сунулись за гвоздями — на́ тебе, замок! Ты не гуляй, непорядок, чтобы из-за тебя стояли мужики! В игрушки играем? Шастаешь, как блудливая корова!

— Хо-хо, считаешь, остроумно? — попробовала пошутить Гела кокетливо, но Геннадий поглядел без улыбки, считая, во-первых, что всему свое время, а во-вторых, его начинала беспокоить дружба Гелы с Рустамом.