Грузовой вертолет черной мухой передвигается среди заснеженных сопок. Внизу — ниточка просеки в тайге, на ней — оранжевые капельки «Магирусов» и «Катерпиллеров» — суетятся, разбегаются и вновь собираются вместе, это прокладывается зимник. Пятна строящихся поселков — разворочена, раскрыта замерзшая земля, а дальше — сонная пустынность, изредка возникает скупая россыпь заснеженных крыш, обозначенных дымками из труб, — и снова бестревожная пустынность. Вертолет инопланетным животным раскорячился над неоглядной белизной снегов, рокочет, пожирая снежное безмолвие. Только начало светать. Солнца нет, но будет.

Бредет шатун по следу, который наторили лоси в глубоком уже снегу, стая волков на поляне — подняли морды и принюхиваются к рокочущему над ними чудовищу.

В сарайной объемности вертолетного желудка — ящики, ящики, мешки, матрасы, какая-то мебель и невидимо набито распевающего народу. Все безмятежно веселы, потому что заботы и беды остались сзади, молодость осеняет их своим нежным и сильным крылом.

Вертолет приземлился, выключил двигатель, открылась дверь, десантники выпрыгнули один за другим на снег.

Точно ладонь бога — эта лощина между сопками. Белым зигзагом в зеленых наледях — лента Амакана, редкая тайга, деревенька с намятой санями центральной улицей, ползут дымы в небо. Лают огромные лохматые собаки. Восходит солнце в морозной мгле.

— Ну, вот, — сказал Геннадий. — Приехали! Давайте разгружать быстро, мужики! Вертолет — удовольствие дорогое, а зимний день короток.

Но его никто не слышит, все стоят, оглушенные тишиной, оглядывая незатоптанную складочку земную. Пока еще они как бы отсутствуют, осознавая, что произошло с ними, не думая о том, что предстоит. Их как бы еще нет в этот первый миг контакта с неизвестным.

Потому как бы сами собой выгружаются ящики и мешки из вертолета, складываются на подминающемся под тяжестью чистейшем снегу. Кладут невидимые унты следы на первозданность снега, утаптывают площадку, торят тропинку к деревне.

Звучит в пустынной голубизне начинающегося дня голос Геннадия:

— Рустам, бери мужиков и топоры, идите щели в амбаре позабивайте, чтобы переночевать можно было. И продукты не на морозе складывать… Потом утеплим как следует быть.

— Люба, возьми Володю и Ваню Кочанка, давайте в амбаре, внизу, кухню оборудуйте, людей кормить надо.

— Гела, это все твое имущество, принимай! Следующим рейсом вездеход прибудет, перевезем. Рядом с амбаром пустой сарай есть, склад оборудуем.

Первой пришла в себя, проявившись на розово-голубых, слившихся с небом снегах Гела. Увидела, что это хорошо. Сдернула ушанку, упала на колени, закричала:

— Здо́рово-о-о!

И полетели вертолеты один за другим, опускаясь на белизну пойменной луговины Амакана, расширяя и расширяя до бесконечности площадку, почерневшую от выхлопов и мусора. Присаживаются на мгновение, торопливо опустошают утробы — точно огромные мухи, откладывающие личинки на рану.

Плотник Николай, самый старший среди десантников, лет сорока с лишним, взятый за то, что из немногих вроде бы умеет рубить деревянные дома «в угол», «в лапу» и «в охряп», поработав немного на разгрузке, сказал сердито Геннадию:

— Пить охота! Соленой рыбы утром наелся, пить, умираю, хочу! Снегу, что ли, пососать, он чистый тут вроде бы?

— Сотвори первое чудо! — посоветовала мужу Гела. — Возьми, ну, не жезл, хотя бы ломик — ударь по скале! Должен забить родник, если верить легенде.

— Я могу взять ломик! — охотно подхватил шутку, не поняв, однако, ее, Геннадий. — Легенды этой не знаю, но лед у берега не такой толстый, воду достану. Только с этого чуда мужик загнется, морозно… Иди. Люба там, должно быть, чаю или кофе сварила на первый случай, напейся да обратно давай. Гела, и ты сходи погрейся.

На крыше старого двухэтажного амбара стучали топорами, заколачивая щели, плотники, стучали топоры и внутри: сколачивались нары, зашивались дыры. Люба Боян готовила обед на железной, гудящей огнем печке. Ваня Кочанок и Володя кололи дрова, мастерили на скорую руку столы и лавки. Десант обживался.

Геннадий с Рустамом по пояс в снегу лазили уже по поляне, где должен был встать временный поселок, прикидывали место под фундамент первого дома.

А вертолеты прилетали, садились, разгружались; до вечера в лощине стоял свист и гул, до темноты продолжала площадка наполняться ящиками, стройматериалами, механизмами. Последним прилетел громадина «МИ-6», на самом деле похожий на Змея Горыныча, как его окрестили летчики, изрыгнул из утробы вездеход и улетел туда, где за гривку хиленькой тайги садилось солнце.

Гела весь день честно проторчала возле грузов, отмечая в тетрадке то, что привозили вертолеты. Старалась. Спустились сумерки. Уехал в поселок вездеход, раздавив на развороте два щита от щитосборных домов и забытый ящик с болгарскими помидорами. Гела выругалась, побежав за ним, махнула рукой: не вернешь.

Постояла, слушая тишину, глядя на сопки, — там медленно всходила луна, выпрямляя и кладя тени, тушила звуки.

«Невероятно… Невероятно! Подумать только, на земле еще существует такое, и я это вижу! Мне это никогда не надоест, я счастлива, я не знала, что могу быть счастливой этим… Вон идет муж. У меня есть муж… Это более-менее надежно, как заметила моя приятельница, выйдя ненадолго замуж».

— Муж! Пошли вести совершенно новую жизнь!

Пронзительно светит голубое око в бескрайности, бездонности, осенившей лощину. Ползут по снегу тени, подобно часовой стрелке, — движется медленно луна. Гаснут желтые неяркие квадратики окон в деревне. Здесь еще нет электричества, старожилы ложатся спать рано, экономят керосин.

К ящикам подошли волки, понюхали снег, облитый соляркой и соком томатов. Вожак запрыгнул на ящики, походил по ним, не отыскав ничего съедобного, завыл, задрав морду. Стая сидит на снегу, слушают. Глаза у них — как маленькие холодные луны.

«Это пришло неизбежное, — сказал вожак, глядя вниз на стаю. — Наступление продолжается. Надо уходить».

Цепочка волков движется по освещенной луной сопке к перевалу.

В амбаре, на втором ярусе, гудит железная печь, расстелена солома и лапник на нарах, брошены спальники. Десантники в шапках и полушубках, — настыло, не нагреешь — сгрудились в центре, в кругу света от шахтерского фонаря, подвешенного к потолку. Миски, полные лапши с тушенкой, кружки с горячим чаем, хлеб нарублен толстыми ломтями — замерз.

Гела села рядом с Рустамом, взяла ломоть, попробовала откусить, засмеялась:

— Ого! Первопроходцы, берегите зубы!

— Ты не поломай… — сказал Рустам. — Такие зубки!

Гела засмеялась, сунула ломоть за пазуху.

— Я тоже замерз, — произносит негромко Рустам.

— Фу-ты, какие нежности, — прыскает сидящая неподалеку Люба, желая обратить внимание Геннадия. — Интересное кино у них идет.

Геннадий глянул недовольно.

— Споем, что ли?

Не сразу услышали, как заскрипела под ногами лестница, лучи карманных фонариков скрестились в одной точке: человек! Треух лисий, собачья доха, унты и довольно молодое широкое лицо. Двустволка тульская на плече вниз дулом.

— Весело у вас, — сказал вошедший. — Знакомиться пришел из Лахты, пять километров отсюда будет. Я директор зверопромхоза. Здравствуйте! Чем помочь?

— Давайте к нам, ужинать! — Геннадий поднялся. — Людьми. Шофера нужны, плотники. Начальник строительно-монтажного поезда, Геннадий Верхотуров.

— Ну, людишек-то нету. Сам знашь — в тайге, мягко золото добывают. Сезон. Свежатинку на кухню подкидывать буду, это можно. Людьми весной поможем.

И сел неробко за стол, пожав руки ближним соседям, улыбнулся, поглядел выжидающе.

Паренек лет двадцати, выдравшись из гущи сидящих, полез на свою постель, там в изголовье, под спальником, уложен заботливо чемоданчик. Это Ваня Кочанок, лицо у него простоватое, волосы подстрижены кружком — он как бы с полотен Нестерова, лаптей только не хватает. Извлек чемоданчик, потащил к столу, открыл торжественно.

— Геннадий Иннокентьевич, — произнес прочувствованно, понимая, что поймал нужный момент. — Со знакомством. И вообще для почина надо. Обычай все же… У меня есть.

— Продрогли, понятно, погреться надо! — подхватил Николай, как бы засуетился сидя.