— Около того… По аккорду сотню можно заплатить. Работа серьезная.

— За сотню, дед, я по такой грязюке до гальюна не пойду! — Федор снова лег.

— Так сколько тебе? Федор?.. Господи, не стыдно тебе?

— Не об стыде речь. Тее тоже кой-чево стыдно должно быть. Я молчу. Хотел стать лучше для тея, да оказалось — тее не нужон и хороший. Терпи, какой есть.

В палатке знаемо посмеялись. Саша остановилась, укоризненно глядя на Федора.

— Ну, сто пятьдесят. Ладно? Главбух не подпишет, боюсь…

— Пятьсот — и с концами!

— Пятьсот в день! Да мы за месяц столько.

— Перегрелся у печки, фраер, — зло хмыкнул Каргопольцев. — Бывает…

— Городская профурсетка мозги запудрила… Пятьсот! — поддакнула Сима.

— А ты сядь в кабину да подерьгай рычаги-те цельный день! По задницу мокрый в реке! И што ты за ето попросишь, — Федор опять сел. — Да вон стиляжку назначьте. Она умеет.

— Сердце доброе, отказать не могу. Получится ли только? — быстро отозвалась Людка.

— Ну, Федор! — сказала горько Саша.

— А мой бульдозер? — выкрикнул Алеша. — А я? Александра Степановна, приложу усилия, как на передовой! Серьезно. Да за сто рублей! Я…

— Не в игрушки играем. Тут не учиться — работать надо.

Саша снова подошла к столу, налила себе еще чаю, стала пить вприхлебку, громко. Обидно было до слез, и важно было не расплакаться.

— Твой бульдозер, Алешка, у первого валуна развалится, — пошутил Каргопольцев.

— Ну, блатной! Додразнишься!

— Я-то блатной. А ты-то всегда был никем, теперь никто стал. Пустобрехи!

Саша думала о чем-то напряженно. Одернула:

— Борис? Прекрати, как не стыдно! Ладно! Держи, Федор. — Она достала свой кошелек и, покопавшись, вытряхнула на стол все. — Вот. Рублей четыреста пятьдесят тут… посчитай. На пальто копила, да наплевать…

Федор сел на койке, раздумывая, как поступить. Этого он не ожидал.

— Саш, ты что? — потрясенно произнес Михаил. — Этому рвачу, подонку! Хороший пример для молодых. И потом, зимой, опять в шинельке? Сама же твердила: честно, честно, каждый, что заработал, то и получи! Не надо себе изменять. Забери деньги, не унижайся!

— Крайний случай же. Да мне не жаль, раз надо! Что делать? — сухо отозвалась Саша.

Федор поднялся, направляясь к нему:

— Ты што визжишь, али у вас касса обчая?

— Кончатся дожди, подморозит… Не на век же! Важней не уступить этому. Не роняй себя! — Михаил вскочил в великом возбуждении, косясь на приближающегося Федора.

— Ты што развякался, паскуда? Што ты ей, командир нашелся?

— Не нравится, Мишка? Когда сила не на твоей стороне? Дави их, Федя! — Женя истерически, со слезой засмеялась.

— Трактор с Бискамжи вызовем! Саша! Стыдно унижаться перед рвачом, хапугой. — Михаила уже несла ненависть к сопернику.

— Ты замолчишь? Жалеть очень будешь… — Федор подошел вплотную к Михаилу, протянул руку, намереваясь взять его за лицо. Тот отступил, однако произнес:

— Если я что-то хочу сказать, меня и бог не остановит.

— Я не бог, однако попробую.

Федор снова протянул руку, Михаил перехватил с трудом.

Идет молчаливая борьба. Федор вдруг сильным толчком выдергивает руку — Михаил потерял равновесие, Федор ударом сапога свалил его. Михаил вскочил, кинулся к Федору. Тот вдруг выхватил нож. Михаил замер в нерешительности. Федор сделал шаг вперед — Михаил отступил. Еще шаг — еще отступил. И вот он у стены палатки. Схватил с полу бутылку, разбил о ножку койки. Федор сделал выпад — напоролся руками на стекло. И глаза у него уже налились кровью.

Саша с ужасом, сковавшим тело, наблюдала за ними и вдруг крикнула:

— Перестань! Не трогай его!

Алешка тут же следом, словно бы очнувшись, закричал:

— Мужики? Да вы что?

Подобно маленькой охотничьей собаке, которая бесстрашно хватает медведя за «штаны», Алешка кинулся Федору на спину, тот сбросил его, но в это время Каргопольцев, подобрав чей-то ботинок, каблуком вышиб нож из руки Федора.

— Раздухарился, фрайер! — крикнул он. — А ежели тебя ножичком? Не один ты тут с ножом!

Сильно и резко заломил Федору руку, тот замычал от боли:

— Отпусти… Да не трону я его… Отпусти!

Михаил, все еще сжимая в кулаке бутылочное горлышко, стер со рта кровь. С ненавистью глядя на Федора, отошел и сел на чью-то койку, переводя дух.

— Уйди отсюда, без тебя разберемся! — цыкнул он на Алешку.

— Ладно, пустите… Да пустите, мать честная! Не трону… Сказал. — Федор тоже тяжело дышал, по лицу его тек пот.

Его отпустили. Он шагнул к Саше.

— Заверещала? Испугалась, как бы я кишки ему не выпустил? Помоложе, городской? Ах ты, сука! Ладно, свободная ты, не спорю. Только я в долгу быть не люблю, расплачусь с тобой сполна… — сунул руку в карман, Каргопольцев снова приблизился к нему. — Да не дрожи, не трясись! Я сказал расплачусь! Ясно? — Достал деньги, положил на стол, рядом с Сашиными. — Собирай те и эти. На туфли, на шмутье. Мечтал ведь тее хорошую одежу справить. За речи-ласки огневые… Баба ты — поискать таких! Любил, люблю, никогда не забуду, хошь и другую взамуж беру! Честно говорю.

Хмыкнул Каргопольцев, залилась хохотком Сима, заржал Рябой. Заплакала в голос Женя. Остальные молчали смущенно.

Саша взглянула на Михаила, тут же, болезненно передернувшись, отвела глаза, увидев его разбитое в кровь лицо. Достала сигарету, медленно чиркнула спичку, руки ее дрожали. Произнесла, усмехнувшись:

— Выходит, ты бесплатно поедешь? По наряду? Так бы и сказал. А за цирк спасибо, развлек… Значит, завтра с утра начнем работы на Казыре. Договорились.

Собрала со стола свои деньги, вышла, не оглянувшись.