Стучится, входит Михаил.

— Третий раз захожу с утра. Где ты пропадаешь? Мокрая вся, — присаживается рядом к плите. — Дай затоплю, обучился уже. Залезай пока под одеяло, согревайся.

Он берет щепки из таза, разводит огонь, потом подбрасывает в плиту несколько поленьев из тех, что сложены на плите сверху для просушки. Наконец пламя слабо потянуло в трубу, дрова начали разгораться.

— Где ты была? — повторяет Михаил, обернувшись.

Саша сидит на кровати, закрыв ноги одеялом, смотрит на него улыбающимися глазами.

— На Казыре… Надо же что-то делать, что ж сидеть?

— Одна там лазала? — Михаил огорченно хмурится. — Могла бы меня позвать… Если бы волной снесло?

Саша пожимает плечами, смеется виновато:

— Да я как-то… Не сообразила… Привыкла, когда трудно — все сама. Пошли вместе, сейчас погреюсь вот. Еще надо одно место поглядеть.

Мужская палатка. Ровно, не ослабевая и не усиливаясь, грохочет по крыше дождь. Топится железная печка, кипит чайник, сохнут сапоги и телогрейки. Обитатели палатки спят или просто валяются на койках. Здесь и девчата. Женя сидит в головах у спящего Федора, штопает носки. Сима полулежит возле Каргопольцева, оба спят, похрапывая. Тоня негромко беседует о чем-то с Толиком. Василий Петрович шьет. Рябой тоже спит, сотрясая палатку храпом.

Людка, дядя Вася и Алешка по очереди двигают фишки головоломки.

Дядя Вася:

— Если шестерку сюда, двойку на ее место… Семерка пошла сюда… Нет. Сдаюсь, запутался… Алеха, давай ты.

Людка:

— Да вот же! Не двойку сюда, а девять. А сюда пять.

Дядя Вася:

— Востра! За что я тебя люблю, старуха, это за сообразительность!

— В дурака, может быть, сыграем? — предложил Алешка. — Помрешь тут со скуки. Уж лучше работать!

— В карты принципиально не играю! Давайте в слова? — Людка оглянулась по сторонам. — Бумаги нет… Я и забыла, тут клочка бумаги не отыщешь!

— Льет и льет! До чего я эту воду не выношу, сказать невозможно! — заскулил, замотал головой Алешка.

— Я из-за этой воды третью неделю сухой хожу! В лавке чай и то кончился! — важно отозвался проснувшийся Рябой.

— Об чае! Пшено в котлопункте кончилось, гороху на два дня, муки — тоже… Чай! — показала ему кулак Тоня-маленькая. — Не ной, и так тошно.

— Девки, диколон у ково есть? Зуб болит. — Рябой сел, потер щетину на щеке и подбородке для пущей убедительности.

— Умник нашелся! Сами с Толькой выпили, — сострила Тоня-маленькая. — Теперь и мы грамотные.

Людка прыснула:

— Ну, Тонька, дает! — и спросила, ни к кому не обращаясь: — Нет, мне интересно, как мехколонновцы дорогу делали? Пошли дожди — и грязь по пояс! Что ли, они на сухое рассчитывали, когда здесь до метра осадков в год выпадает? Чудно!

Проснулся Каргопольцев, послушал, отозвался:

— Ничего чудного. Кабы к своей хате дорогу, а то к чьей-то теще… Нынче они здесь, завтра в Абакан перебросят, новую дорогу начинать. Абакан — Тайшет, слыхали? А тут другие доковыряют.

Подал голос и Федор, приподняв с подушки голову:

— Дорогу-то глиной отсыпали. Точно! Грунт был глиняный и чуть в нем гальки. Я сам на карьере вскрышу делал, знаю. Укатали, глина осела, воду держит, а галька наверх повылезла. Хошь сам плавай, хошь птицу разводи!

— Сволочи! — Женя вдруг начала истерически рыдать. — Федя, я не могу больше! Я с ума тут сойду! Сегодня сойду, сделай что-нибудь! Давай уедем…

— На чем, интересно? Паровоз ешшо до нас не доехал, а боле ничего по такой грязюке не продерется.

Женя принялась еще пуще плакать.

Тоня-маленькая заорала зло:

— Не визжи! Тебе одной плохо? Изолируем. Барыня какая, разнылась. Ей плохо, другим хорошо!

— И то правда, ты што? Я от тебя такого не ждал, — увещевающе произнес Федор и похлопал Женю по спине.

— Что, цыпочки? — засмеялась злорадно Сима. — Попались? Не нравится, когда другие халтурят? А когда сами — штукатурка отваливается? Ничего?

— Замолчи! Бесстыжая. Ты тоже с нами это качество давала.

Вошли Саша и Михаил. С плащей течет вода.

— Я думаю, где все? А они — вот. Поговорить надо. Решать будем.

Саша скинула плащ, решительным шагом прошла к столу. Михаил прошел следом, он никого, кроме Саши, не замечает.

— Кипятку прежде выпей, согрейся. Сахар вот, — увещевающе и заботливо произнес он. — Люда, налей. Она опять под дождем с полдня шастала.

Людка налила кружку кипятку, достала сахар и хлеб, Саша села к столу, жадно пьет кипяток, ест. Рябой вдруг закричал:

— Начальники! Сок давить можно, помочь думать — не можно! Ты сожрешь, а мы завтра — жрать чего будем?

— С размахом мыслишь! — удивленно-усмешливо произнес Каргопольцев. — А сегодня — что?

— Болтать только можете! — истерически кричит Рябой. — Да наряды резать! А работяге условия создать…

И вдруг кричать начали все, перебивая друг друга:

— Им плевать, в каких мы тут условиях, лишь бы до себя.

— Как негры дяди Тома!

— Ого, Бритый шилом! Когда и узнаешь, что ты начитанный.

— Вечернюю школу обещали, Александра Степановна! Мне в девятый… Техникум, обещали, откроют… Молодежь надеялась…

Саша вскочила, глаза ее засверкали обидой и гневом.

— Да вы что все? Алеша! И ты… Я тебе обещала? Нет? Кто наобещал, с того и спрашивайте. Хватит деточек из себя изображать! Знаете, сколько ваших ровесников под Москвой да под Курском зарыто? У меня отец там и брат, восемнадцатилетний мальчик, погибли! Другие мальчики до Берлина дошли… А вас все с ложечки кормить надо! Расплакались, дождя испугались!

— Но положение-то тяжелое, Александра Степановна. Согласитесь, — увещевающе произнес Василий Петрович.

— Ну и что, тяжелое? Не безвыходное. Не бывает безвыходных положений, пока человек жив!

— А что делать?

— Думать! Голова на что?

— А почему мене в прошлом месяце так наряды закрыла? — опять начал орать Рябой. — На мене весь гужевой транспорт, я напряжен к лошадям, а получаю фигу с маслом!

— Напряжен! Одна кобыла хвостом крутит, а он целые сутки возле нее напряжен! Кстати, уж если разговор зашел, Алеша, техникум заочный будет в Бискамже. Вечерняя школа тоже будет. Но сейчас о другом речь. Стройматериалов нет, продукты кончились. Дорогу надо делать, а не сидеть и не плакать!

— Лежневку надо стелить. Две осины — под одно колесо, две — под другое. Пройдет грузовик, — Каргопольцев сел на койке. — Хоть на воле — проливной, я готов лес валить. Осточертели актированные деньки!

— Я тоже работать стану, не сахарная, — сказала Сима.

— Засосет, Борис, твои осины: топь. Я тоже думала… Клетку делать надо, а это на полмесяца работы. — Саша вдруг спросила дрогнувшим голосом: — Федор, ты тут самый опытный строитель. Может, посоветуешь что?

— Сейчас, разбежался! Он посоветует, а ты за свое выдашь? — запальчиво крикнула Женя.

— Што я, советовать тее должен? — неприязненно отозвался Федор. — Ты — начальница, грамотная. У тея помощник грамотный, за тобой таскатся. Вот и присоветуйте, как мне пятьдесят рублей кажный день не терять! Чай, у меня ребятишек дом цельный… Простои-то по среднесдельной закроешь? По тридцатке?

— Как же еще? — Голос у Саши потух, но она продолжала храбриться. — Я прикинула, по Казыру можно проехать.

Толик:

— По реке?.. Новости!

Алешка:

— Вода-то высокая…

Дядя Вася:

— А по перекатам если? Это мысль!

— Другого выхода нет. Повторяю: продукты кончаются, стройматериалы кончились. Надо что-то предпринимать, а не сидеть, голову под крыло пряча.

— Я по рации на Бискамжу сообщил в приемный час, — сказал Михаил, — как ты велела. Не чухаются.

— Может, чухаются, как узнаешь?

— Пройдем бульдозером, большие валуны сдвинем, — Саша заходила по палатке, взмахами руки вызывая в себе чувство уверенности. — Дно погладим — пойдут машины. Вообще, я думаю, какое-то время можно будет ездить. Пока дорога не установится.

— Бульдозером? Я, получатся, должен энти валуны ворочать? Желваков с такой работенкой понасшибашь! Охо-хо! Придумала, молодец, — язвил Федор, сев на койке и спустив на пол босые грязные ноги.

— Отказываешься? Не пойму?

— Не отказываюсь, оннако, и по наряду не поеду. Аккорд ежели дашь, тогда подумаем. «Бульдозером»! Хитра кака…

— Аккорд! — Саша растерялась. — Сколько по аккорду? По наряду… рублей семьдесят бы вышло, да, Василий Петрович?