— Что ты все: не срами да не срами! Тебя забыла спросить, — огрызнулась Саша. — Боишься, вдруг помешаю?

— Да мне што. Я место всегда найду… Это городские твои, пацанва… На кроватях спать привыкли. А мне под любой пихтой или лиственной — мягкая постель. Ну, бывай. Пошел я…

Федор ушел.

Женское общежитие. Девчата спят. Саша скользит лучом фонарика по койкам. Симина койка пустая. Еще две пустые: владелицы гуляют.

В один из вечеров, после работы, Женя полоскала белье на реке. Подошел Федор, наблюдает, Женя обернулась.

— Чисто стирашь. Молодец, — похвалил Федор делово. — И сама ты аккуратненька. Люблю таких.

— Посватать хочешь? — засмеялась Женя.

Федор смехом ответил:

— Ежели согласишься, дак и я не против.

— Я тоже не против, — снова засмеялась Женя. — И купец есть, и товар есть — за чем дело? Может, по рукам — и с концами? Соберем вещички — и айда отсюда?

— Серьезный разговор давай серьезно поведем. Иди отнеси свою заботу, приоденься, причешись, — посмеивался Федор. — На танцы давай сходим. Слышишь, уж поют на пятачке? И мы пойдем. Не кастрюлю покупашь, мужа выбирашь. На года… Может, я тебе еще не подойду? А уехать скоро отсюда я не смогу. Командировка кончится — не раньше…

Михаил в конторе, у Сашиного стола, та возится с бумагами, заполняет большие листы сводок.

— Давай помогу, — говорит Михаил. — И мне практика, и тебе облегченье. А то как каторжная, я смотрю. От темна до темна… Суббота ведь сегодня. Саш, на танцы пойдем сходим? Федор с Женей давно уж там отплясывают. Значит, и у нас совесть чиста. Да? Можем пойти… Свободно…

Саша вздрогнула, услыхав: «Федор с Женей». Михаил заметил это.

— Неприятно стало, да? И мне, честно тебе скажу. Назло это они. Правда?

Саша снова принялась за сводки.

— Саш, не обидишься, я спрошу?

— Спроси.

— А честно ответишь? Я, например, обещаю на любой твой вопрос ответить честно.

— Ну и я честно… У меня вообще секретов нет.

— Саш, правду говорят, ты любила Мельникова?

Саша подняла голову, отложила карандаш.

— Не хочешь — не отвечай, — заторопился Михаил. — Я понимаю, я не имею права.

— Отвечу… Я его и сейчас люблю.

— Ты откровенная… Женя бы так прямо никогда не сказала. Это в тебе тоже от новой женщины. — Помолчал. — А почему же? Ведь он за тобой так мажет… Со стороны заметно. Если ты его любишь…

— Мало ли что… люблю! — Саша вздохнула. — Я сливовое варенье люблю… А другой — водку… И делать только что любишь? Так бы все… Ты вот что сюда приехал? Тебе плохо было в городе жить и работать? Мошку кормить здесь лучше?

— Ну я… Я мужчина.

— У нас равноправие, слыхал? Вон Паша Ангелина, Марина Раскова. Трактористка, летчица. Сталевары есть женщины, фамилию забыла… Танкистки… Клушей-то на яйцах сидеть — дело нехитрое. Это каждая сможет. Учили меня зачем-то в институте. А я все брошу — и замуж. — Помолчала, мечтательно произнесла: — Миш, ты слыхал, когда закончат делать в Сибири каскад морей, климат изменится, тут даже апельсины будут расти! Я тут навсегда останусь, раз так…

— Не слыхал, но верю. Человек, похожий на тебя, может добиться невозможного… — Михаил смотрел на нее серьезно, истово: — Саш… Я люблю тебя! Ты мне каждую ночь снишься… Что делать — не знаю… Я не могу больше!

Саша — испуганно и раздраженно:

— Не надо, Миш. Ты же понимаешь… Зачем ты это сказал? Мне и так тяжело!

— Ну забудь, забудь. Я понимаю.

Михаил опустил голову на руки, начал пальцами ерошить волосы, шея и уши у него заполыхали. Саша произнесла мягче, уговаривающе:

— Я этого не слыхала. Понял? Идем на танцы, что ли. Вот действительно жизнь. Идиотство… Работать надо, а все из рук валится с этими чувствами!

Танцплощадка за поселком. Самодеятельный ансамбль — аккордеон, две гитары, барабан — наяривает какой-то лихой танец. Женя и Федор в центре площадки, среди других пар, отплясывают так отчаянно и красиво, что на них невольно останавливаются, смотрят другие.

Подошли Саша и Михаил. Саша увидела Федора с Женей, замерла. Михаил потянул ее за руку.

— Саш? Ну? Ты что? Давай танцевать?

Саша выдавила:

— Нет… Не могу… У меня ноги дрожат. Пойдем сядем где-нибудь. Не хочу на них глядеть.

Саша и Михаил сидят на берегу Казыра. Сверкают валуны в лунном свете, искрится черная широкая лента воды. Саша плачет.

— Саш, не плачь! Я не могу. Не плачь, а то я убью его пойду!

— Я виновата, а не он, — сквозь слезы отвечает Саша. — И ничем тут не поможешь. Не надо, Миша… Ты меня прости, я веду себя как дура. Но так больно, господи! Сердце болит… И главное, ничего уж не исправишь…

— Ты дрожишь вся… Дай я пиджак на тебя накину.

Накинул ей на плечи пиджак. Обнял. Саша бессильно уронила голову ему на плечо, он гладит ей волосы.

На берег вышли, тоже в обнимку, Федор с Женей. Саша высвободилась, но Федор увидел.

Федор захохотал чрезмерно весело:

— Это вы? А это мы! Наше вам с кисточкой! Ишо на танцах не были? Мы наплясались, коленки болят. Не беда, завтра выходной, отоспимся! Да, Женечка? Ну, мы пошли дале, не будем мешать тихим беседам.

— Миша! Пока! — крикнула Женя дрогнувшим голосом. — Ты мне ничего сказать не хочешь?

— Будь счастлива, Женюрка! Ты сегодня шикарно плясала, я любовался, — отозвался Михаил.

— Подлец ты все же! — Женя произнесла вызывающе: — Пойдем-ка, Федя, в постельку… Пускай они о делах тут беседуют. Они — деловые, а мы простые.

Ночь, Сашина комнатушка. Саша лежит на койке одетая, думает о чем-то тяжелом: то слезливая гримаса искривляет ее лицо, то скрипит зубами, будто вновь переживает какое-то унижение. Наконец она поднимается, берет фонарик. Выходит. Небо перечеркнула алая полоса: заря.

Саша в женском общежитии. Все спят на своих кроватях, Сима тоже. У Людки на голове подушка, Тоня-маленькая натянула одеяло на голову, виден один нос. На Жениной подушке — две головы. Женя открыла глаза и тут же закрыла. Федор спит.

Саша растерянно погасила фонарик, но сразу зажгла снова, направила спящему в глаза. Федор рывком приподнялся, плохо соображая во сне.

— Кто тут с шуточками? Врежу, отпадет охота! — Сел, увидел Сашу, сбавил тон: — Саша? Гаси, ухожу… Сама ты виновата, я тебя упреждал…

— И я тебя предупреждала! К девчонкам приперся, совести хватило!

— Завидуешь? Опозорить хочешь? — зашипела Женя. — Не выйдет, дорогая! У меня свидетели есть, что ты от ревности это. От ревности, ясно?

Федор натянул сапоги, встал. Кинул властно:

— Кончай гоношить! Разберемся. — Саше: — Ну, и легше тебе, осрамила ты меня? Когда тее легше — дак я согласен.

Пошел к выходу. Девчонки глядели сердито и брезгливо.

— Он женится на мне! Ясно? — крикнула Женя.

— Это никого не интересует. Это твое личное дело. Но если ты его еще приведешь в общежитие, я напишу в твой райком. Девчата — вчерашние школьницы, а ты…

— Ревнуешь? Ох, сладкий мужик! Я такая счастливая, Степановна. Не чета Феденька этому сопляку Мишке! Ты еще вспомнишь ночки… Поплачешь…

Тайга — в дожде. Он идет беспрерывно, обильно. Прямой, сплошной, его будто бы и не видно, только жидкая грязь — в которую превратилась дорога и улица поселка — монотонно шкворчит, отзываясь струям.

Одиноко вещает в дождь мокрый громкоговоритель: «Колхозы и совхозы Липецкой области выполнили годовой план продажи хлеба государству. На двадцать пятое августа продана триста шестьдесят одна тысяча тонн зерна при плане триста сорок пять тысяч тонн. Раньше многие миллионы пудов зерна давали южные районы края и Хакасская автономная область. А нынче в этих местах почти все лето не было дождя…»

Тоня-маленькая в плаще выскочила из общежития, намереваясь перебежать улицу, да застряла: ногу выдернула, а сапог в жидкой глине остался, его схватило прочно, как цементом. Подергала ногу, наконец вытащила — и босиком подалась назад.

— В одну неделю весь дождь вылиться решил! — ворчит Тоня. — И на небе квартальные планы авралами выполняют!

Неують, беспросветность. Осень.

Вспучился, вышел из берегов, несет рыжие от потоков глины воды свои Казыр. По его берегу карабкается Саша, меряет глубину палкой.

Саша в поселке. Обтирает на скобе, вделанной в крыльцо, куски глины с сапог, стряхивает воду с плаща. Отпирает дверь, вешает плащ на гвоздь, сбрасывает мокрые сапоги и носки. Включает приемник, начинает растапливать печку.