Женя кричит вслед:

— Она сегодня с Федькой! Он сам говорил! За этим приехал. А ты дурак!

Михаил, обернувшись:

— Она свободный человек. И никому ничего не должна.

Но на лице его гримаса боли.

Женское общежитие. Вечер. Людка в ситцевом халатике, присев на корточки, мусолит в тазу свою рубаху и брюки. Сима спит, всхрапывая. Тоня-маленькая ест что-то со сковороды, читает книжку с картинками.

Вошел Толик, молча кивнул головой на дверь. Тоня-маленькая сгримасничала недовольно:

— На воле мошка зажрет! Давай тут посидим. — Толик покачал головой. — Ох, господи, чего ты, онемел, что ли? Сейчас, доем. Стучит твоя дрыгалка? — Толик кивнул. — Ну, слава богу. Да ты говори громко, выспится! — Зевнула. — Симк? А Симк? — Та спит. — Симк! Борис пришел!

Сима мгновенно садится, оглядываясь по сторонам.

Людка:

— У! Вскочила, нахалка…

— Видала я тебя в гробу в белых тапочках, — отозвалась незло Сима.

— Вот те крест, приходил! Увидел, что ты дрыхнешь, и ушел. Умаялась, говорит, ударница! — продолжала игру Тоня.

— Видала я тебя…

Вошла Саша. Она явно расстроена.

— Жени нет? Когда нужна, ее никогда нет! — Постояла в раздумье. Увидела Людку. — Чубчик, ты что это на полу ковыряешься? Табуретки для чего? Господи, ну просто дети. — Подняла таз, поставила на табурет. — Кто-то в тайге сдох, ты постираться решила? Кто ж брюки вместе с рубахой стирает? Я с мачехой росла, она меня хоть стирать выучила, а тебя родная мама не позаботилась!

Людка, хихикнув смущенно, стала возле, наблюдая Сашины действия.

— В школе нагрузка была большая, Александра Степановна, она меня жалела.

— И я не до революции школу кончала! А потом институт… Жалела! Боком это и мне и вам выходит. Намыль да положи, пусть отмокнет. — Вздохнула. — Ладно, с Женей завтра поговорим. Девчонки, я чайку налью?

— Вы ужинали хоть? — спросила участливо Людка. — Мы поздно в котлопункт ходили, вас не было.

— Да нет. Я пить хочу, — махнула рукой Саша, налила в кружку чаю, выпила залпом, ушла.

— Всегда на дармовщинку норовит, — заворчала Сима. — Купила бы свой чай и заваривала.

— Тебе-то что? Заварка моя, — сказала Тоня.

— Прошлый раз мою спила всю!

— Ну да! Ты сама чужой спитой пьешь!

— Жи́ла ты, Симка! — укоризненно произнесла Людка, — я тебе завтра целую пачку куплю, не стони только!

— Купила! У тебя купила притупила, — продолжала ворчать Сима. — С вами недоделанными и я на хлеб едва зарабатываю, потому спитой пью.

Вошел Василий:

— Здравствуйте, девчата! Люда, погулять не пойдете? Луна очень хорошая.

— Дядя Вася, я шкеры постирала, а в платье мошка зажрет.

— Возьми новые мои, вон в чемодане, — предложила Тоня-маленькая. — Я не пойду, Толь, книжка интересная. Я лучше почитаю.

Перед мужской палаткой сидел мрачный Михаил. Курил, вздыхал, размышляя о чем-то невесело. Подошел Федор, остановился поодаль, разглядывает его. Михаил поднял голову, понял, кто перед ним, ответил почти таким же неприязненно-тяжким взглядом.

— Сидишь, бригадир?

— Сижу. Садись и ты.

— Сяду. Говорят, раньше сядешь, раньше выйдешь.

Однако не сел, смотрит. Как бы про себя произнес:

— А ничего… Красивенький… Молодой. Грамоте небось знат, не как мы, темнота.

— Что ты бормочешь? Бредишь, что ли? Или спьяну?

— Ты мне подносил?

— Ну и не бормочи тогда!

— Смелый, тля. Я ить сегодня поработал, успел. Площадку под клуб за конторой спланировал. Грунта чижелые, на нож едва не по сту кубов липло.

— Молодец. Орден в коробочке, на полке.

— Орденов ты мне не давал и не дашь. У меня их за войну хватат, пацан! Я к тому, штобы ты знал, когда наряды закрывать станешь, не забыл штоб.

— Я-то не забуду.

— Ну, а с прорабом у тея, я слыхал, полное взаимопонимание.

— Врут. Пытался достигнуть, но вышел прокол.

— Врешь? Правда?

— Взаимопонимание, я слыхал, как раз у тебя. Хотя понять — почему, я никак не могу…

— А это, пацан, не твоя печаль.

Ночь. Саша в своей комнатушке, рядом с конторой. Все предельно просто, без всяких салфеточек, покрывал, ничто не говорит о том, что здесь живет женщина. На столе — пачка нарядов. Саша работает. Прерывается, откладывает карандаш, смотрит, размышляя о чем-то. Кладет голову на стол, засыпает.

Вошел Федор. Смотрит на спящую Сашу с нежностью и жалостью. Накинув крючок на дверь, погасил свет, подхватив Сашу на руки, понес к кровати. Уложил бережно, сел рядом.

— Ох… Кто? Ты это? — Саша проснулась. — Уйди! Уйди, а то я тебя буду ненавидеть, как врага.

— Да не трону я тебя, не пихайся… Я поговорить хотел. Думал. Ходил по поселку. Девчата с танцев идут, думал, ты с имя — нет. Вижу, свет у тея горит. Смотрел на тея сквозь занавесочку. Гляжу: заснула. — Нежно погладил ее по волосам. — Сашенька, не чужие ить мы. Жалею я тея. Худая, черная, как галка… Одна голова светится, словно одуванчик.

— Убери руки! — отчаянно крикнула Саша, понимая, что еще немного — и она сдастся, ткнется головой ему в плечо, пусть жалеет… Хочется, чтобы кто-то пожалела.

— И погладить нельзя?

— Зачем?

— Да ведь тея и пожалеть некому! Ты подумай! Мачехе ты не нужна. Девчонки твои тея не жалеют. Начальник ты, а начальника не жаль. Мишка этот… Он пацан, он тея никогда не поймет. Не ращитывай.

— Я ни на кого не рассчитываю, — произнесла Саша дрогнувшим голосом. — Мне никто не нужен. Я сильная.

— Сильная нашлась! Так и проживешь за сильную, по голове никто не погладит, бояться будут.

— Мне и не надо.

— Этого всем надо… Даже маршалу, а ты лейтенант ешшо… Посмотрел я поселок, на просеке был. Ты молодец, работы правильно организовала, людей расставила. Качество неплохое у тея…

— Вот видишь!

— Вижу. Не пойму только: зачем же? Сея показать? Ну, построишь ты его, этот поселок? И што? Мужичье это дело, не девчачье. Я ить и то гляжу, жалею: одно — конечно, строите. Надо людей занять, ежли приехали, но ить, Саша! Вы тайгу наломали, искорежили, зверье распугали. Зачем эта дорога? Куда ездить?

— Кузбассу руда нужна.

— Ково делать? Железо? А тее зачем это железо? Зубы вставлять будешь, когда состаришься тут, в этих делах?

— Не строй из себя глупенького, не прикидывайся! — огрызнулась пренебрежительно Саша. — Темный нашелся, не понимаешь.

— Я ить што приехал? — вздохнув, объяснял Федор. — Скотину мы эту всю прекратим. Корову сестра продасть, свинню к ноябрьским зарежем. Хозяйство тебя касаться не будет.

Саша молчала. Помолчал и Федор, дожидаясь ответа: не дождался.

— Ну дети — конешно… Ими займаться все же придется. Отдать их никуда не смогу я, Саша. Полюбил я их. Всех. Какой палец не обрежь, все больно. Да ведь оне, ты бы на их посмотрела! Как бобрята, кажный свое знат. Настя-покойница приучала: чуяла, надежда на меня, дурака, плохая! Ванятка и тот, гляжу, раз — на крылечке сидит, тюк да тюк… Што такое? Ленька иде-то кривых гвоздей набрал да ему прямить навелил. Тюкает! По пальчику тюкнул — похныкал тихонько, дале тюкает…

Саша засмеялась, сказала добродушно:

— Хорошие у тебя ребятишки, Федор. Ленька мне особенно нравится — это человек! Чистая душа… Но матерью, Федя, я им быть не могу. Я ведь тоже думала тут, без тебя. И так и эдак… — Помолчала. — Не хочу мачеху свою повторять. Она ведь, наверное, неплохая была, не злая. Пока меня не удочерила.

Федор вздохнул, поднялся.

— В етом ты права, раз расположения не чувствуешь. Жаль. Извини… За этим разговором ехал. — Помолчал. — Тогда я тебе, Александра Степановна, скажу: не обижайся. Ежели што неприятное тебе будет, не обижайся. Мне ить надо свою жись устраивать, хочешь не хочешь.

— Что ж обижаться, — легко сказала Саша. — Ты себе хозяин. Свободный человек.

— Да, выходит, так…

Саша тоже поднялась, взяла электрический фонарик.

— Далеко пошла? — усмехнулся Федор. — Или мне дорогу посветить, штоб сматывался скорича? Да ить я, как зверь, во тме вижу.

— Ты и сам дойдешь. В общежитие я к девчонкам. Погляжу, не затесался ли кто. Был случай, к Симке Борис Каргопольцев ночку скоротать зашел. А там девчонки, вчерашние школьницы. Пакость такая…

— Проверяешь?! — ахнул Федор. — Да неужто оне сами не разберутся, в одиночку им спать али нет? Моим троим мамкой стать не схотела, тут полсотни у тея, косматок этих? Не ходи! Сашенька, не срами сея…