— Глупости какие-то бабьи болтаешь, — растерянно махнула рукой Саша. — Как тебе не стыдно? А еще бывший работник райкома… К твоему сведению, чужие парни для меня не существуют. Я дорогу строю, а не флиртую.

— А жаль, что не существуют, — шутливо посетовал Михаил.

— Знаем про тебя. Не изображай святую… — Женя прикрикнула зло: — Ну, работать, малявки! Рты поразевали, рады.

Тоня-маленькая огрызнулась:

— Не ори. Не запрягла — и не погоняй.

— Идем, Михаил… Разговор тоже серьезный есть, — огорченно вздохнула Саша. — Пойдем на просеку, ты на чем приехал? На попутке?

На просеке гудели «Дружбы»: бригада Михаила валила лес. Молоденький бульдозерист Алешка, зацепив стропами очередной хлыст, оттаскивал к дороге. Среди работающих орудовал «Дружбой» Борис Каргопольцев — единственный из бывших блатных, кто добился все-таки, чтобы Саша взяла его на разъезд.

— …Видите: сосна, пихта, ель… Немного березы, лиственницы, кедра. Первая и вторая группа, — объясняла Саша бригаде. — Экономить на ваших заработках я не собираюсь, но приписывать не стану, лучше умереть… Я вас всех еще давно предупреждала!

— Вот чудная! — хмыкнул Каргопольцев. — Ну чего жмешься, нарисовала бы — и все. Все рисуют, а ты из себя святую ставишь! Жизнь все одно тебя поломает, против мира не попрешь.

— Я с вами не говорю, Каргопольцев. Работайте.

— «С вами»! Культурная. Закультивировалась совсем. А ты поговори! Может, уму-разуму наберешься. Не враги тут тебе, научить жить хотят.

— По-вашему я все равно жить не буду.

— Да ты по-человечески живи! Не ангелы тут с тобой! Хоть вон и они, эти твои комсомольцы, и они — люди! Есть-пить хотят. Где ты только росла такая? Еще говорит, с мачехой.

— Вам я ничего не говорила. Хоть и с мачехой. Она сама чужого не брала и меня не учила брать. У человека гордость должна быть. Они не нищие филоны, чтобы им на бедность кусок кидать.

— И опять ты права… Вот интересно. Мудрая женщина — впервые вижу. Борис, а? — сказал добродушно-любовно Михаил.

— Молодая еще. Жизнь обучит, — буркнул Каргопольцев.

— Жизнь должна измениться, Борис, — авторитетно разъяснил Михаил. — К тому идет. Тяжелые работы должна в будущем недалеком выполнять машина, а мы с тобой станем только на кнопки нажимать.

— Да ведь и сейчас так, — отозвался тот, — ты нажал на кнопку — десять человек бревно тащат. А я на кнопку нажал — вся спина мокрая…

Девчата из Жениной бригады направились к котлопункту обедать. Незадолго перед этим подъехал Федор на бульдозере и, не заглушив мотор, зашел в контору узнать, где Саша.

— Алешкин, что ли, бульдозер коптит? — сказала раздраженно Женя. — Вот паразит! И так голова от психа раскалывается, а тут еще он растрещался, раздымился! Зла на них не хватает.

— Не переживай, Женя, я быстро ему сейчас объясню, он поймет! — Людка подбежала к бульдозеру, залезла в кабину, подергала рычаги — и поехала через весь поселок к околице. Из конторы выскочил Федор, бросился следом:

— Эй! Стой!.. Стой, черт дурной, добалуешься! Шею наломаю, стой, твою мать!

— А, это гости у нас!.. — оживилась кокетливо Женя. — Федор Демидыч, куда же вы? Приехали в гости, нам — ни здрасьте, ни до свидания…

— Поздоровкаемся ешшо, — пообещал Федор, пробегая. — Кто это? Со мной шутки шутить задумал!

Людка отогнала бульдозер, выключила дизель, идет с невинным видом навстречу разъяренному Федору. Тот схватил ее за воротник рубахи:

— Ты это с кем шутить решился, шибздик?!

— Я — что, я — ничего, другие — вон что, и то ничего, — забормотала, хихикая, Людка. — Дяденька, отпусти, мне больно! Я не шибздик, я девушка! Горючее надо экономить, газет не читаешь? И воздух портишь…

— Девка, што ли? Тьфу… — удивился Федор и выпустил Людку. — Стиляга! В портках, обстриглась как дурочка… Таких у нас еще не было, спасибо, и до этого дожили…

— Почему стиляга?.. Так в тайге удобней. Вы-то в брюках?

— Я мужик!

— У нас равноправие.

— Дак ведь ребятишек все онно бабы рожают, хоть и равноправие…

Они шли рядом, переругиваясь, Федор усмешливо разглядывал Людку.

— У меня, дяденька, косы были — в руку каждая! — болтала весело Людка. — Десятый класс кончила — чик-чик! Мама: «Людка, а, батюшки!» Отец: «Правильно, чего барахло жалеть! У бабы волос долог, а ум короток…»

— У вашей прорабши, пока с косами ходила, ума-то было больше! Девушку на бульдозер! Не́што это для тебя работа?

— Не для меня! Мне мама говорила, когда я сюда ехала: «Ты там не больно надрывайся, слеготка, слеготка работай!» Я, дяденька, штукатур.

— А ездишь? Умеешь, ничего проехалась!

— Нас в школе по труду обучали с техникой обращаться. Я раз на грузовике экзамен сдавала, нарушила — на красный свет, милиционер свистит, а я никак не остановлю. Он кричит: «Останови, дурочка!» Потом здороваться стал, молодой еще.

— Ври больше… — Федор уже добродушно смеялся, разглядывая Людку, думал: «Неужто и Манька такой станет, как вырастет?»

— Когда я врала!

— Ты вот что учти: окосеешь — все на глаза и на глаза волоса у тея. Заколола бы как. Под косынку убрала. Девка, а грязная, как чумичка! Што рубаху-ту не стирашь? Воды в реке не хватат?

— Вот еще, рабочее-то стирать! Все равно за день замажешь.

— Ну, жди, сгниет! Дома-то мама небось стирала? Наехали безрукие.

— А я — что? Я — ничего. Другие — вон что, и то ничего! — отшутилась Людка, но вдруг застыдилась: и правда, может, спецовку стирать полагается? Откуда ей знать…

Они подошли к дому. Федор за руку поздоровался с Женей.

— Наше вам, Женечка. Как тут жись идет?

— Идет. Живем, как сыр, — все в дырках! На целое не заработали пока.

— Обучитесь, заработаете.

— С нашей начальницей заработаешь!.. Ей только сок жать из работяг. Федор, мы из палаток в дом переехали! — уже весело, с кокетливой улыбкой говорила Женя. — В гости приходите вечерком. Надолго к нам?

Федор пристально, расчетливо-тяжелым взглядом наблюдал за ней. Вздохнул, нахмурился:

— Зайду, спасибо. Да пока вот определили. Говорят, бульдозерист неопытный у вас, а грунта тяжелые. Вскрышу на карьере время пришло делать, под развитие поселка площадя планировать. Опытный человек нужен. Где прораб-то ваша?

— Забеспокоился? — кокетливо грозя пальцем, смеялась Женя. — Между прочим, с молодым-красивым в тайгу ушла. И дело у них серьезно закручивается, как я наблюдаю…

Просека. Саша идет тропой вдоль обочины. Слышен треск приближающегося бульдозера. Саша удивленно прислушалась, ускорила шаг. На повороте дороги остановилась, узнав Федора. Бульдозер тоже остановился.

— Здравствуй, Степановна… Чего молчишь? — сказал Федор. Глядел он на нее с добрым и грустным выраженьем на лице, словно на несмышленого ребенка.

— Здравствуй…

— Прибыл вот в твое полное распоряжение. Поняла? Нет?

— Опытный бульдозерист нужен… — Саша пыталась говорить холодным деловым тоном, но голос срывался, и сердце колотилось.

Федор заглушил дизель и спрыгнул на землю.

— Ну — здравствуй! Не рада? Злишься все на меня? Сам попросился к тее. Осознал, што виноватый.

— Почему — виноватый? Я не считаю… Ребятишки-то с кем?

— Сестру с родины выписал. Обещала пособить пока.

— И прекрасно.

— Я ить к тее ехал, Сашенька! Соскучал…

Попытался обнять ее, задышал тяжело, но Саша высвободилась резко и неприязненно, сказала торопливо:

— С этим — кончено!.. Все! Навсегда.

— Кончено? — переспросил Федор, делая шаг назад. — Ясно… — Наливаясь гневом, спросил негромко: — Слышал, с другим снюхалась? Где он? С ним ить ушла, сказали! Терять уж нечего. Может, от меня забрюхатела, а ему заявишь: от него. Молодой, поверит, оженишь.

— Прекрати! — закричала Саша, зажимая уши ладонями. — Перестань! Я этого слушать не собираюсь. Хватит, ты уже… Еще тогда… Ни с кем я не снюхивалась. Просто… поселок крошечный, на виду все.

— И што — на виду? Молодежь, не старики. Сами небось покрутить не прочь.

— Им можно, мне нельзя… Вот! Пожалуйста, имей это в виду. Не устраивает — уезжай.

Федор постоял, забрался на бульдозер.

— Понял… Поедешь? Пешкодралом?

— Поезжай…

Федор едет поселком. Женя возвращается с речки с полотенцем, спрашивает игриво:

— Ну как, повидались?

Федор поднимает большой палец.

Вечер. Женя и Михаил на берегу реки. Женя плачет, Михаил курит, отвернувшись. Женя пытается к нему приласкаться. Михаил встает и уходит.