— Вот чудная вы! — Толик снял кепку, пригладил глянцево блестящие густые волосы. — В том-то и дело, пилорама не работает! Рамщик третий день пьет, вы знаете. А мы гуляем, Александра Степановна, мы ведь и заработать сюда приехали. У меня семья дома: пять человек. Мать, сестренки, братишки.

Саша остановилась перед ними. Зеленовато-серые глаза ее смотрели доброжелательно и весело.

— Я и ждала, пока вас проймет! Что я вам, нянька? Пьет рамщик, гоните в шею! Пригляделись, где куда что включается? Ну и давай, Толик! Ты же слесарь шестого разряда! Резунов тоже артист — некого, так Рябого! С механизмами, говорит, дело имел. С самогонным аппаратом! Подладит — дрыгает, и ладно…

Она направилась к двери, полуобняв Самохина за плечи. Остальные пошли следом.

— Пошли, разберемся! Василий Петрович, а вы Михаила найдите…

На стройдворе под навесом стояла старенькая разболтанная пилорама. Теперь уже другой парень, поспевая за широко и энергично вышагивающей Сашей, объяснял ей:

— …Знаете, как мы к вечеру устаем! Никаких денег не захочешь. Поворочай их — десятиметровой длины лесины! Да вот такие в обхват… Комель в яму попадет, когда к раме подтаскиваем — полчаса мучаемся! Сноровка нужна, а мы физически не работали никто. Наломаешься, вечером даже к девчатам зайти не тянет!

— Вот даже как? А когда ты, Васенька, ехал сюда, что думал, тебя тут семечки перебирать посадят? — весело язвила Саша. — Детина, косая сажень в плечах! Расплакался! Придумывайте, как лучше… Я вам не нянька.

Подошли к пилораме. В пилах — заклиненное бревно.

— Ну и что тут мудреного? Пропусти, отладь — и работайте! Анатолий, я тебя назначаю рамщиком. Панюшкин уволен. Так ему и скажешь, если заявится.

— Пилорама очень старая, Александра Степановна, начнем норму перевыполнять, развалится еще!.. — сострил кто-то из новоприбывших.

— Ее, Александра Степановна, в свое время Петр Первый в Голландии за штоф водки обменял… — развил и углубил остроту Василий. — Ее и еще одну такую. Та в Ленинграде в музее давно стоит, а эту разыскивают. Поставит Толик на ней рекорд, наедут корреспонденты — все и раскроется. Эту древность в музей заберут, на чем доски пилить будем?

— Умный, а не соображаешь: не отдадим, пока новейшую, голландскую же, не привезут. Можно финскую! — откликнулась остротой Саша.

— Толик, тогда берись. Поддержим. — Василий, подпрыгнув, сел на раму, довольно смеется. — Можно кадр щелкнуть: комсомольцы до и после рекорда…

— Слезай, на хлебе не сидят! Умник, — одернул его, уже всерьез, Толик. — Тут ремонт небольшой.

Он покопался, что-то поправил, включил рубильник. Бревно пошло.

Появился Рябой.

— Что такое? Самовольничаете? Механизм на профилактике! Санитарный день: бревно заклинило… А ну — пошли отсюда!

Хотел выключить рубильник, но Саша резко отвела его руку:

— Я тебе, Панюшкин, давно говорила: хочешь у меня работать, пить не надо, надо работать.

— Во! Появилась… — оторопело забормотал Рябой. — Ну и что? Ежли у меня простой механизма, я могу выпить?

Он улучил момент, опустил рубильник:

— Не работает. Видишь?

— Простоев быть не должно, участку необходимы пиломатериалы. Я тебя увольняю, Панюшкин. Уходи отсюда!

— Ты меня назначала?

— А увольняю я. Все. Иди спать. Свободен. Приступай, Анатолий. Включи! Выключил этот тип, видишь, хитрая механика.

Толик снова включил рубильник. Бревно прошло свободно, развалившись на брус, две доски и два горбыля.

— Вот и порядок! Успеха, новое начальство! Работайте, ребята… У меня дел — выше головы! Ниже меня нет начальства здесь, что случится — со всем ко мне.

Ушла. Ребята подкатили новую лесину, зажали комель в тисках тележки, пустили торец в пилы — бревно пошло.

— Ну вот, чин чинарем… — Рябой захохотал, сдвинул тележку — бревно теперь пошло накося, пилы развернуло. — Знать систему надо!

Доски и брус получились кривыми, как лыжи.

— Ты что сделал, сволочь? — кинулся озверело на Рябого Толик.

— Этот брус и доски, Толик, только на лыжи! Наработал, новый рамщик! Шестой разряд! — охотно забавлялись стоявшие возле рамы рабочие.

— Это Рябой тележку сдвинул! Не видели, что ли? Пилы и развернуло! Пьянь… Пошел отсюда!

— Это я пьянь? Ишь умный. Комсомольцы, патриоты, хлеб отбивать приехали…

Рябой схватил горбыль, ударил Толика по шее. Тогда Василий и еще такой же здоровенный парень подхватили Рябого под руки, повели со стройдвора. Он шел и орал:

— Рвите отсюда когти к чертовой матери, не то поплывете по Тузахсе до самого Сталинска… ногами вперед…

— Напугал, дуболом! Ладно, сегодня все равно не работа, — сердито сказал Толик. — Я ее разберу, смажу, вкладыши под шейку подшинника положу, чтобы не болталась. Рябой ее ремонтировал, что ли? Дрыгает — и ладно. Рамщик, мать честная… Руки по металлу соскучились.

Саша вернулась в поселок. Зашла в щитовой дом, где работала на отделке бригада штукатуров во главе с Женей. Девчата били дранку. Саша прошла по комнатам. Зашла в последнюю большую комнату, где собралась, передыхая, бригада.

— Женя? Вы это чего, девчата, брак начали гнать? Здесь хорошо шло, а в той комнате поглядите — целая стена! У дранки сумасшедший наклон, штукатурка обвалится! — Саша начала говорить раздраженно, поскольку вела она эти разговоры не в первый раз, потом сменила тон: — Женя, ну я же объясняла: дранку бить строго под сорок пять градусов, а в ячейки должен становиться спичечный коробок. Объясняла?

— Объясняла, — недовольно отозвалась Женя, — увлеклись. Хочется хоть раз в жизни норму выполнить. Не до качества тут.

— Вы не специалисты, ничего удивительного… Втянетесь в работу, начнете выполнять и перевыполнять, дело нехитрое… — Не выдержав уговаривающего тона, закончила резко: — На этой стене, девочки, дранку отодрать и набить снова! Пока не сделаете, наряды на эту работу я вам не закрою.

Девчата переглянулись. Женя скептически уперла руки в бока. Одна из бригады, черноглазая, шустрая, маленькая — ее так и звали Тоня-маленькая, — начала вдруг орать:

— Отодрать? Ну уж нет! Не пройдет!

— Обязательно. Отодрать и набить снова, — негромко, но настойчиво повторила Саша.

— Саша, не иди на принцип, — устало произнесла Женя. — Зря. Дальше будем аккуратно, а эту набили — пусть останется.

— Да тут же столовая, Женя! Полгода на такой стене штукатурка не продержится. Тебе приятно будет: сидишь, а в миску кусок штукатурки вдруг ляпнулся!

— Брось, не форси. Строишь из себя специалиста. — Женя отвернулась с неприязнью. — Сколько ей надо стоять, простоит. И ничего не ляпнется. Отодрать! Ты ее прибей сначала, языком-то все умеют…

Подошел Михаил, поздоровался весело:

— Здравствуй, моя радость!

— Здравствуй, у меня к тебе тоже дело, — невнимательно кивнула Саша. — Строительные практики, к твоему сведению, Женя, я проходила разнорабочей. Дранку бить приходилось тоже. Но это не имеет отношения. Качество я с вас спрашивала и спрашивать буду, не надейтесь! Эра блатных филонов, слава богу, кончилась.

Стриженое, в мальчишеской рубахе и грязных «шкерах» существо, больше похожее на мальчишку, но все-таки это девчонка и зовут ее Люда, увещевающе сказала:

— Александра Степановна, не сердитесь! Мы тоже за качество! Только ведь говорили: пустят дорогу, на этом месте два домика останутся! Дом бригадира пути и путевого обходчика. А щитовые все разберут. Года через три, самое большее.

— И никакой столовой, никаких общежитий! Три-то года простоит и при нашем качестве! — крикнула Тоня-маленькая.

— Три года — это три зимы, девчата, — продолжала объяснять Саша. — А зимы здесь очень холодные, сами увидите. В хорошо оштукатуренном доме и то вода в ведрах к утру замерзает, а случалось, и волосы к подушке примерзали от дыхания.

Михаил встрял, стараясь перевести на шутку:

— Недаром мне мама говорила: не езди, знаешь, как там зимой холодно! Это ты, Сашенька, у нас героиня.

Люда глянула на бригадира, сказала торопливо:

— Да ладно, девчата, перебьем. Семь раз плевать.

— Мы качество давать будем, вкалывать, — чуть ли не на крике начала Женя, — а ты нашими руками жар загребать? Чтобы начальство хвалило и продвигало, а чужие парни заглядывались: «героиня!», «моя радость».