— Пойдет она за тебя! У ней парень — король!

— То уж наше дело. Мы с ей двумя полсловечками перекинулись. И друг друга поня́ли.

— Уже тылы обеспечил? — яростно, оскорбленно кричала Саша. — Ясно. Ну и иди!

— Куда?

— А куда хочешь. Хоть к Жене этой! Очень ты мне нужен! Я тоже… Не любила тебя никогда! Со скуки путалась! Получил?

Федор тоже уязвленный, пробормотал, приглушив голос, налившись гневом:

— Не любила? Со скуки? Я, оннако, щитал… Ну-ну… уйду!.. А то убью, не дай бог, дети сиротами вовсе останутся. Посадят за такую. Но помни: я тебя любил. И люблю. Не со скуки. Прощай пока.

Повернулся, пошел широкими шагами, хрустя валежником.

Саша кричала вслед бессильно, по-детски:

— «Убью»! Ха-ха! Меня уже убивали, не из пугливых! «Люблю»! Так я и поверила. Как же… Сказать-то все можно, язык без костей.

— Не срами сея… — отозвался Федор. — Што ты как ребенок, взрослая уж…

По берегу Бискамжи медленно ползли несколько груженых машин и самосвалов. Молодежь пела. На валунах машины подкидывало, песня тонула в девичьем визге.

А потом поставили палатки на берегу таежной широкой реки.

Без пола…

Пеньки…

Женя, продравшись сквозь группу девчат, вошла, уселась на пенек.

— Моя койка будет стоять здесь! У окошечка…

Все с хохотом бросились занимать места.

Вечером горел костер, молодежь пела. Светила, показываясь над вершинами сопок, полная луна.

Саша, Женя и Михаил сидели рядом, разговаривали.

— Я, когда сюда приехала, тоже растерялась сперва. Консервация, зарплату не дают, блатные… Все наладилось, видите…

— Ты — героиня! — дотрагиваясь до Сашиной загорелой руки, восхищенно повторял Михаил. — Васин нам тебя на митинге в Аскизе в пример ставил. Как ты схлестнулась с блатными, жизнь по-своему перевернула. Блатной тебя хотел убить… Меня просто пронзило: вот бы познакомиться, думаю. Повезло!

Саша отвечала польщенно:

— Да ну… Ничего особенного. По фактам — конечно. Я тут поняла: все от себя зависит. От цели, которую поставишь перед собой. И — напролом! Согласны?

— Безусловно! — с каким-то ей известным подтекстом согласилась Женя.

А Михаил молча, восхищенно следил за лицом Саши.

— Я прорабом настоящим, опытным хочу стать, — не замечая состояния Жени, открывала свое сокровенное Саша, — потом начальником участка. Не слыхали, в Новокузнецке есть в «Кузбасшахтстрое» начальник участка Зоя Всеволодовна Степанова? Легенды рассказывают! Решительная, работяги ее слушаются с полслова. Обожают… Трубку курит! Мужские брюки носит.

Женя хохотнула недоверчиво:

— Уж трубку! Брюки — могу поверить, есть такие странности… Но трубку…

— Васин рассказывал. Может, и шутил. — Саша важничала. — Вам, ребята, тоже надо МИИТ кончать заочно, раз вы здесь. Подавайте документы, готовиться я помогу. Профессия — благороднейшая, не пожалеете. Строитель! Первый человек на земле.

— Я уже послал. Знал, что ты посоветуешь, — льстил ей Михаил.

— А я пока не чувствую призвания, — скептически покачивала головой Женя. — Стройка — для женщины не идеальный климат. Дети, муж, а ты трубку куришь, матом садишь. Любой сбежит! — Помолчала, произнесла с вызовом, для Михаила: — Саша, честно сказать, я замуж выходить приехала. Семьи хочу, детей. Мне двадцать семь уже, Саша, хоть и не дашь! — Саша промычала что-то, изобразив удивление. — Я не красавица, но хозяйка хорошая, умею все. Мишка, будешь кобениться, тут и без тебя найдутся!.. Один, хорошенький, глаз положил, я знаю. Саш, а ты почему не вышла? Тоже годочки бегут…

— Сашенька у нас еще молодая! — опять подольстился Михаил. — Сколько тебе?

— Двадцать пять уже… А строить кто будет?

Жаркий июльский вечер. Бискамжа.

Федор поставил бульдозер во дворе мехмастерской, умылся, сбежав к реке. Двинулся поселком к дому.

На Бискамжу снова передислоцировались мехколонна и взрывпоезд. Опять в поселке было много техники, много незнакомых людей. День и ночь гремела музыка из репродуктора на столбе у конторы.

Во дворе Ленька просушивал вынутые из сундука зимние вещи. Старательно морща худое лицо, выбивал палкой. Маша готовила похлебку на ужин, здесь же на улице топила железную, обложенную кирпичами печку в летней кухне. Ваня, привязанный длинной крепкой тесьмой за ножку, играл на кучке песка возле крыльца.

Федор, войдя в калитку, остановился, наблюдая за детьми, лоб прорезала складка озабоченности. Ленька обернулся, просиял, увидев отца.

— Рано ты нынче. Што так? — солидно окликнул он.

— Всех денег не заработать все онно… Забеспокоился штой-то, как ты управляшься. На што барахло-то растряс?

— Дак плесневет в укладке, надо… Мамка сушила, я помню.

— Бес с ним, плесневет, новое купим. Мал ты с этим управляться. Кинь все, ну ево… Попихай обратно, хватит.

— Не мал небось. Гли-ка, я што со дна-то добыл! Чье это? Филипповна, поди, забыла?

Он сбегал, достал какую-то коробочку, подал отцу. Тот открыл. Сверкнули крохотные золотые сережки с бирюзой.

Федор помолчал, вспоминая:

— Мамкины это. Я на свадьбу дарил. Вспомнил.

— Да ну? Не носила она. Я не видел.

— Когда ей было!.. — Федор вздохнул.

Взяв сына за подбородок, поглядел на треугольное, изжелта-бледное личико. Скрипнул зубами.

— Похужал ты вовсе за лето. На покойницу все больше лицом сходишь. Заболешь, боюсь… Хозяйку — край пришел, надо в дом брать, да ить боязно! Злую да глупую мачеху не привесть бы. Пока гуляшь да уговаривашь, они все добры-те, откеля злые жены берутся?

— Я же управляюсь! — едва не со слезой упрекнул Ленька. — Ты и не спеши, незачем. Борову вон картошки потолки, дак… Манька крупно толкет, мал веприк-то, не подавился бы.

— Вот сыму рабочее, — Федор пошел в дом. — Ума не приложу, што тут делать… Либо так надоть вопрос решать, либо эдак. Ждать больше время нет. Край подошел. Энта не хотит, будем о другой думать. Хотя не по душе мне это… но — край подошел…

Контора прорабского пункта на Сашином разъезде. Это комнатка в щитосборном доме: тесно, стоят два заваленных бумагами стола. За одним нормировщик Василий Петрович неторопливо просматривал наряды и проставлял расценки, со вкусом прихлебывая крепкий чай из стакана с подстаканником.

Вбежала Саша, напилась воды из бачка, села за свой стол, тоже взялась за наряды. Хмыкнула насмешливо:

— Василий Петрович! Что за детская тухта? Где это у нас отыскались деревья первой группы? К первой группе относятся дуб, бук, граб, ясень… Где тут у нас дуб и граб?

Василий Петрович отвечал, не торопясь и не смущаясь:

— Михаил просил немного подкинуть его ребятишкам. Стараются, а норму не вытягивают. Я и подумал, подкинуть — за счет чего? Объемы вы каждый день проверяете, записываете… Чу, не рассчитывал, что обратите внимание на группу.

— Вы — добренький, а я — злая? Да? Говорила ведь Васину, что старые работники с собой пережитки старого принесут! Нет, настояли: возьми того, возьми этого. Взяла — и расхлебываю! Развращаете молодежь! И Михаил туда же.

— Да ведь, Сашенька, вы и сама с голоду помрете, и ребят поморите… Самому надо жить и другим давать. Что государство, обедняет, я им по сотне в месяц припишу?

Посмеялся незлобно, подняв небольшое, все в мелких морщинках, лицо, последил за склоненной над нарядами Сашей.

— Дармовые деньги отбивают охоту работать! Долблю, долблю… — Саша посмотрела в окно: — Вот! Еще делегация трудящейся молодежи двигается! Интересно — с чем?

В контору ввалились молодые рабочие. Один из них, невысокий, но коренастый, в замурзанной кепке, надетой козырьком назад — зовут его Толик Самохин, — выступил вперед:

— Александра Степановна, если вы нас не переведете на основное производство, мы уезжаем. На пилораме мы отказываемся работать! Дело решенное, обсуждению не подлежит.

— Почему?.. — спокойно и даже с интересом спросила Саша. — Разумному обсуждению подлежит все. Анатолий, от тебя я таких речей не ожидала.

— Мы железную дорогу приехали строить, а не доски пилить!

— Я интересуюсь, что у тебя в удостоверении написано?

— Разнорабочий…

— Кем я тебя должна поставить? Укладчиком пути? Ты не умеешь. И потом, железнодорожное полотно дойдет сюда года через полтора… — Саша поднялась, возбужденно прошлась от стола к окну. — Толя, пилорама — сердце стройки! Самый ответственный объект. Не работает пилорама — нет бруса на дома, нет половой доски, нет опалубки…