На трибуне Васин:

— …Подвиг, слушайте, не в том, чтобы под торжественные речи уехать от папы с мамой. А в том, чтобы пережить достойно житейские трудности, которые вас, к этим трудностям непривычных, тут ожидают. Подвиг в том, чтобы быстро освоить новые для вас строительные профессии и дать высокую производительность труда. Мы ждали вас, надеемся на вас, на ваши руки, на ваш характер комсомольский, на вашу молодую чистоту. На то, что вы устоите и выстроите… Мы в ближайшие буквально дни организуем прорабский головной участок, туда определим лучших.

Поздний вечер. Общежитие. Саша, торопясь, укладывала в рюкзак и чемоданчик немудрый свой скарб.

Мария Ивановна поставила на стол сковороду с картошкой, положила большой пук черемши.

— Иди-ко, дева, повечерям! Сальца раздобыла, на сальце картошки жарила. Черемшу, сбегала в тайгу, нарвала. Угостить тея хотела, не пробовала ведь ты ее? Иди.

Саша невнимательно отозвалась, продолжая сборы.

— Да не хочу, Мария Ивановна, спасибо. Я в котлопункте поела. Кашу рисовую и компот. Собираюсь вот. На разъезд меня назначили прорабом. Интересно! Я одна, и комсомольцы.

Мария Ивановна обиженно дрогнула большим лицом, но улыбнулась, пересиливая себя:

— Солдат ист впрок, и мы давай. Поковыряйся маненько, дак… Сколько съишь. Чаю сладкого заварила чайник цельный. Онной-то мне ить скушно. Успешь собраться до утра, ночь больша. Или ты на свиданку? Ну, и со мной побудь, не обижай.

Саша села на краешек стула, ткнула два раза вилкой в сковороду, отхлебнула чаю из кружки. Она — вся в предвосхищении прекрасного грядущего.

— Аля, черемшу бери, она полезна. Смородина скоро пойдет да кислица. Во ягоды! — Мария Ивановна показала кольцо из пальцев. — Вниз туда, по Тузахсе. И тут, по вырубке, есь.

Саша взяла столбушок черемши, понюхала:

— Не буду, спасибо.

— Пахнет грубо? Ну да, ты на свиданку. — Понаблюдала за Сашей. — Деушка, съезжашь, што меня не зовешь?

Саша усмехнулась важно и невнимательно:

— Куда вам! На разъезде, в палатках. Трудности будем испытывать. Одна молодежь поедет, я договорилась с Резуновым.

— За молодую не пройду, это так. Дак, Аля! Меня ить палатками и трудностями не напужаишь! Прошлу-то зиму мы со Стюрой на просеке кашеварили, вообче на лапнике ночевали!

Саша молчала, Мария Ивановна попросила вдруг, слезливо исказив лицо:

— Аля, ить я к тее привыкла, возьми ты меня! Стюрка за деда Наумова взамуж идет, онна я осталась, хоть ты меня не бросай! А трудностей я не боюсь, што скажешь, делать стану.

Саша поднялась, полыхая раздраженным румянцем, пожала смущенно и недовольно плечами:

— Ну… Как же, Мария Ивановна? Не знаю. Мы хотели новую жизнь…

— Жись без стариков, значит! — уточнила Мария Ивановна. — Без вербованных. А Филю-то берешь? Рябого?

— Резунов настоял, на пилораму. Пока не обучатся комсомольцы.

— Аля, я ить все умею, всему обучёна! И бетон, и штукатурить, и песни играть. Возьми меня. Я и в ентих делишках тее помогу! — Мария Ивановна подмигнула неумело и жалко. — Штобы все шито-крыто… С етим, с Федей-то…

— Да ну об этом. Вы что? Да я с ним больше… — смущенно замахала на нее Саша. — Там все чисто должно быть, вы что!

Саша выскочила на улицу, Мария Ивановна осталась сидеть возле сковороды с картошкой. Потом начала, тоже торопясь, укладывать вещи. Бормотала:

— Не нужна, дак и уеду! Найду му́ки на свои руки…

На выходе из поселка Саше опять преградил дорогу Каргопольцев.

— Добрый вечер…

— Здравствуй, Борис! Ты что, пост наблюдения за мной установил? — ответствовала независимо и высокомерно на сей раз Саша.

— Попросить хочу. Ты извини, ежели я сгрубил тогда.

— Ладно. Свои люди — сочтемся!

— Возьми на разъезд! Как зверь стану вкалывать! Честно обещаю.

— И не проси! Мы там новую жизнь будем строить. Без пережитков прошлого.

— Без судимых, значит… А Филя?

— Временно… На свиданье тороплюсь, извини.

Каргопольцев отступил в сторону и вслед уже сказал:

— Обдумай.

Саша обернулась, щедро улыбнувшись:

— Да сюда мехколонновцы скоро приезжают и еще человек триста комсомольцев… Весело будет!

— Не за комсомольцами прошусь… За тобой.

— Я ни при чем. А комсомольцы тебе не по нраву? Не устраивают?

— Злая ты стала. Добрей была.

На ступеньках крыльца последнего в ряду резуновского дома сидел Васин. В майке-безрукавке, обтянувшей жирные загорелые плечи, в тапочках на босу ногу. Обмахивался веткой от мошки. Окликнул:

— Иванова? Зайди-ка.

Саша приостановилась нетерпеливо: опаздывала уже.

— На свиданье спешишь? Ничего, подождет, если любит. Комсомолец? Успела завлечь? Или он тебя завлек?

Саша засмеялась, потрясла головой.

— Кто же? Некому тут… Садись, на́ веточку, поработай.

Саша села.

— Да меня мошка не очень кусает. Терпеть можно.

— Меня кусает, хоть и в тайге полжизни. Мошка лошадей до безумия доводит, а тебя не кусает! Сочиняешь.

— Не сочиняю. Я особенная!

— Особенная, мне Резунов жалуется, никого, кроме комсомольцев, на разъезд не берешь?

— Ну.

— Занукала уже по-местному? Молодец, вживаешься. Я тебе скажу, не мудри! Не получится без стариков. Не умеет твоя птицеферма ничего. Поначалу горячо возьмутся, сорвут охотку — бузить начнут. Живые люди, не куклы заводные. Процент опытных рабочих должен быть.

— Я на практиках все строительные специальности освоила. Покажу, расскажу — научу! Дмитрий Иваныч, у комсомольцев энтузиазм, а старички начнут огни гасить! Расценки, мол, не те, прибавьте, добавьте… Надоело ругаться. Сколько заработают, столько получат. Честно. И качества добиваться буду. Я говорила же.

— Хоть нормировщика опытного возьми!

— Туфтить начнет. Старичков от этого не отучишь. Сама пронормирую. Не барыня.

— Усложняешь опять, Иванова. Ты проще живи! Надорвешься. — Помолчал. — Слушай, я тебе скажу, поймешь, что не права — не упрямься! Людей дадим. До зимы на Казынет мехколонна должна перебраться. Жилье нужно. Об этом думай. Цель не выпускай из виду. Не в игрушки играешь…

— Ну ясно, Дмитрий Иваныч… Это я все вот как в голове держу!

Побежала.

Саша и Федор шли берегом Тузахсы, молчали напряженно. Наконец Федор произнес:

— В итоге? Што ж ты хотишь? Штоб я жил с тобой, а женился на ешшо какой? А с ей мне как? Жить? Или ты, мол, дорогуша, тут нащет детей распорядись, а любовь и ласки я другой, значит… Которая за шестьдесят километров… Так?

Саша ответила раздраженно:

— На разъезд я еду завтра, что воду в ступе толочь! Иду — и все! Ничто меня не остановит, даже ты!

— Я щитал, мы друг друга полюбили всерьез, а не просто время провести, — продолжал терпеливо увещевать Сашу Федор. — Иди за меня замуж, повторяю! Хватит по кустам таскаться, не парень я. Да и тебе некрасиво: ученая, образованная — от людей стыдно. Ну, и все же скажу опять, насмелюсь: детям мать нужна. Неужто сирот не жаль? Сама сирота, понимать надо.

— Жаль, да толку что? Говорила уж: не умею я с детьми, с хозяйством.

— Не хотишь. Обучилась бы… Хозяйства ты нигде не минуешь. Хошь здесь, хошь в городе. Иное, но в замужнем деле хозяйство все онно есь. Бобылить весь век не думаешь ведь?

— Не знаю. Как получится. У меня другие планы, я строитель. Зачем-то меня учили пять лет!

— Не ты онна ученая. Тем не менее взамуж идут.

— Если тебе так жениться необходимо — что ж! Ты свободен. Любая в поселке за тебя с радостью пойдет. Симка, Валентина… Мало ли.

— Во-во! Симка… Ты мне ешшо каку шалашовку присоветуй! — Помолчал. — За Васина, што ль, собралась?

— За Васина?! Почему за Васина? Да он старик! И женат.

— Зато начальник. Без году неделю ты тут, а вон как в гору пошла!.. Прораб уж! Участок дают!

Саша вспыхнула, задохнувшись, оскорбленная до глубины естества в лучших своих помыслах.

— Ты как? Вот ты как?.. Как тебе не стыдно! Значит, ты тоже карьеру делаешь, со строймастером любовь закрутил? Говорил — любишь, а на самом деле из расчета? — Несла ее уже обида, говорила что в голову придет. — Думал, что ли, приписывать стану? По себе о людях судишь?

Федор отвечал, сдерживаясь:

— Не карьеру, но мать детя́м найти хотел. Грамотная ты, чистенькая, городская!.. Не как я, темнота деревенская: полразума пропил; полразума с бабам растряс… — Поддразнил: — Ты не хотишь, буду Женю сговаривать. Понравилась она мне. Смелая, речистая, взгляд открытый… Некрасивая, так с лица воду не пить.