Выйдя на улицу, Саша торопливо пошла к околице. Вечер угасал, от реки и лощины тянулся туман. Ее понимающими глазами провожали встречные и те, кто коротал на крылечке теплый вечер, отмахиваясь от появившейся уже мошки. За околицей дорогу ей преградил Каргопольцев.

— Добрый вечер!

— Здравствуйте…

— На свиданку спешишь, строймастер?

Саша помедлила, вспыхнув.

— Я же вас не спрашиваю, чем вы после работы занимаетесь?

— Спроси. — Каргопольцев закурил, протянул пачку Саше. Та не взяла. — Брезгуешь нашими? Твое дело. А я ведь об тее иначе думал. Не ждал такого, честно, не ждал.

— Вам-то что? Почему вы считаете себя вправе… — Вас не касается!

— Значит, касается… От души не советую тее с этим фраером путаться! Как тайный друг и доброжелатель — не советую! Ты — барышня, а он — деревенский мужик, кержак! Тебе не пара. Во-вторых, сколько он тут до тея этих шалашовок перебрал! — Помолчал, разглядывая полыхающее краской лицо Саши. — Думаю, все же по неопытности ты с им тут. Девочка ить была, когда приехала.

— Пустите! — крикнула Саша. — Мне двадцать пятый год! Ничего себе — девочка!

— Он тея еще обставит, увидишь. Хитрый кержак. Добром за ево не пошла, думат: так уломаю! Грамотная, чистенькая, вот и мамка.

— Я за него замуж и сейчас не собираюсь.

— Заставит! Кержак, он кержак и есть! Пил, гулял, а дом поставил, сохранил про запас, тылы укрепил! Это мы, дураки безземельные: оттрубил свое, освободился, а податься некуда. Пылим…

— Не вижу ничего плохого в том, что вы про него говорите! Завидуете, что ли? Лучше бы он детей в детский дом отдал, что ли? А сам пил без просыпу, как вы раньше?

— Для детей, известно, не лучше. Сам из детдома. Знаю… Только этот фраер чужими руками хочет жар загресть. Умный очень. Этих шалашовок небось не сговаривал замуж — они б с милой душой! Тея сговариват. Умный фраер.

— Злой вы человек. Ну какое же вам дело? — растерянно сказала Саша. — Вы во всем плохое только видите!

— Злой… — согласился вдруг Каргопольцев. — С чего мне добрым быть? Ну, иди куда шла! Сказал бы я словечко, да жалею тея! Жизни ты не нюхала, глупая еще… Иди! Уеду я от вас туда, где нет труда, где сорок лет гудки гудят и сорок лет на работу собираются…

Ушел.

Саша постояла, глядя ему вслед. Свернула с тропы, спустилась к Бискамже. Села на поваленный ствол.

— Ну вот, Федор Демидыч. Сдаю тее мое хозяйство, — говорила в это время Анастасия Филипповна Федору, тоже, по всем приметам, собиравшемуся «на свиданку».

— Устала, дак, в няньках, ты прости. Лучче скалу ломом разбирать, неже́ли за чужими детьми затирать лужи. Как могла, старалась, но боле не желаю, дак… Невест у тея много, вот и бери. Ты на свиданку собирасси, а я тута чугуны ворочай, чай, мне обинно. Меня вон Мишка Наумов сватал, дак чем журавель в небе, лучче синицу в руки. Одежу я твою и ребятишкову постирала-зачинила, все в полном порядке. А теперя меня повысили — из уборшшыц в дворники перевели.

— Жаль, конешно, но неволить не могу. Как хотишь, Филипповна. — Федор с хмурым изумлением слушал этот монолог. — Скольки я тее должен ешшо?

— Не в деньгах корысь. Не за тем ишла.

— Понимаю… Детей пожалела. Оннако есь какой долг за мною?

— Тее, Феденька, етот должок век не выплатить, ежели я щитать зачну… Ну дак пошла я. Не поминай лихом. Может, хто лучшей меня хозяевать станет.

Анастасия Филипповна поклонилась уязвленно-шутливо, ушла, повесив на локоть узелок с личными вещами.

Федор, закручинившийся после ее ухода, сказал Леньке с раздраженной усмешкой:

— Ну, вот и по-твоему сталось. Доволен? Как жить-то будем теперя?

— Ну и што, дак… Ешшо лучче будем. — Ленька тихо, как мышонок, сидевший возле зыбки спящего Ванятки, вышел на середину избы, улыбаясь. Замахнулся на кошку.

— Без баб-то куда лучче. Брысь отседова! Ишь! Навадилась сливки слизывать, дак… Больша уж, грамоте знат: блюдечко лапкой сдвигат и языком оттеда… Сладко!

— Может, то Манька?

— Застал я! Ишь какая! Наплевать на тея!

— Ладно, корову, допустим, мы зарежем либо продадим… — размышлял вслух Федор.

— Летом-то? Ты чо, батя, право, как маненький, ли чо… Зарежем, а мясо? Не продашь, как завонят… Жарко. Неуж все с ей не справимся? Трава пошла.

— Ну, дак и как хотишь тогда… Я не знаток в етом. Не подумавши, сболтнул.

Сашин дневник:

«22 июня 1955 года.

Ура! Вчера прибыла первая партия комсомольцев! Не умею выразить словами, но будто тут музыку поменяли. Говорят иначе, ходят иначе, смеются иначе. Близкое, знакомое, мое! Вчера был митинг, выступали многие, но я запомнила Женю Савушкину, раньше она работала в райкоме комсомола в Йошкар-Ола, услышала обращение — и как на фронт!.. Кстати, сегодня четырнадцать лет с начала Великой Отечественной Войны. Я, например, очень хорошо помню этот день, хотя и было мне только десять лет.

Но какие тут злые люди живут! До сих пор не могу забыть разговор с Каргопольцевым! Второй раз блатные становятся на моем пути. Тогда они чуть было не оборвали мою жизнь, теперь залезли в личное. Признаюсь, я на Федора с тех пор гляжу не без предубеждения, хотя уговариваю себя, что Каргопольцевым двигала обычная зависть. Надо будет постараться оградить приехавших ребят от разлагающего влияния местных. Я-то человек уже битый-стреляный, но не каждому даны силы зажигать в себе вновь и вновь погашенные огни».

Площадка перед конторой СМП в Бискамже запружена молодым веселым народом. На сколоченной наспех трибуне Васин, Резунов, Толстиков, еще какие-то представители. Выступает Женя Савушкина. Веселое курносое лицо, перманент, в манере жестикулировать, строить фразу — комсомольская активистка. Она заканчивает выступление:

— …На вокзале мой отец, бывший фронтовик, закончивший войну в Берлине, сказал: «Дочка, с позором не возвращайся! Не посрами нашу семью!..» Я обещала отцу, что буду достойно трудиться. От лица комсомольцев, прибывших из Марийской республики, заверяю вас, дорогие товарищи, что мы приложим все силы для того, чтобы скорее построить эту железную дорогу, дать стране руду, уголь, лес…

Дружно похлопали, Женя сошла с трибуны, потерялась в толпе. Выступает кто-то еще, повествуя о том же самом.

Вновь прибывшие бродят по поселку, рассматривают, разговаривают.

— Дома какие-то строят…

— Я ехал железную дорогу строить, так не пойдет…

— Тайга…

— Мать мне говорила: тайга, знаешь, как там холодно! А здесь жарища, я в Средней Азии служил, похоже.

Поодаль разговаривали Женя и Саша.

— Да с большим удовольствием, Саша! На разъезд так на разъезд! Палатки нас не испугают, мы в тайгу ехали! Трудностей ждем.

Подошел Михаил Коротков:

— Эгей, Женюрка! Речугу первый сорт толканула. Моя выучка! — Обернулся, глянул с интересом на Сашу, сказал, многозначительно улыбнувшись: — Зравствуйте! Михаил…

— Саша. Зравствуйте.

— Много о вас наслышаны…

Женя чуть ревниво засмеялась, похлопала Михаила по плечу:

— Мой парень! Хорош? Второй секретарь райкома комсомола был. За мной следом снялся! Чувствуешь?

— Я в деле буду глядеть, — важно ответствовала Саша. — Старые профессии, товарищи, позади остались. Новые надо осваивать. — Не выдержав тона, искренне и по-детски вскрикнула: — Ой, как я вам рада, ребята! Вы представить не можете.

Подошел Федор, протянул Жене руку, улыбнулся ухажерски, рисуясь перед Сашей:

— Федор.

Женя засмеялась:

— Ого! Женей меня зовут. Тут у вас много таких?

Саша не ответила.

На трибуне — Резунов:

— …Как мы в позапрошлую зиму влазили сюда? Волосы у рабочих примерзали к подушке, и героями они себя не считали, не хвастались этим. Выступаете вы речисто, надеемся, что и в деле себя покажете. Если я такому старожилу нашему, как, например, вон стоит, Пантелеев, скажу, пойдем, Тихон, осваивать новый поселок Казынет, он у меня жилье и спецовку спрашивать не будет, как вот некоторые из вас сейчас вопросы задавали. Он скажет, погоди, я пойду домой и возьму топор! Нянчиться с вами будет некогда, надо работать. Страна ждет руду, лес, уголь. Средства выделены, дело теперь за производительностью труда, за вами! В добрый час!

Сима и Валя с подружками, стараясь привлечь к себе внимание новоприбывших, нарочито-разухабисто пели «Хасбулат удалой».