— Людей одевали. Гостей из-за рубежа.

— Не имели права! Хотя бы расписки брали, не свое раздаете-то! Я не хочу ничего предполагать, выводы пусть делает суд! Щедрость эта подозрительна!

Геннадий, пожав плечами, взял пачку сигарет, забытую Ярославом, закурил. Увидел как бы со стороны нелепость своей напряженной ссутуленной спины, откинулся на спинку кресла. Отвернулся, стал глядеть в окно. Досадная вдруг поднялась мысль и стеснила неприятно сердце: как волк отравленной приманки хватанул, словно нарочно ему подсунул кто! Если бы не Гела, половины бед не произошло бы! Вот говорят — ищите женщину! И на самом деле… Но трезвость остужала голову: не эти беды, так другие были бы. И не только Гела виновата в недостаче. На двенадцать человек передает бухгалтерша дела в суд. Прорабы, мастера — материально-ответственные лица, кто по злому ли умыслу, по угарному ли состоянию вседозволенности от миллионных оборотов, изобилия теряли «Дружбы» и плотницкий инструмент, а уж мисок и чашек по домам разнесено, по тайге растрясли! И еще глодала мысль: это не у одних нас, по всей линии, надо думать, так. Это сколько всего будет реально дорога стоить?! А может, это неизбежно, когда такие темпы, такой размах? Может, и голову ломать не стоит?

— Не я одевал… — скучным голосом сказал он. — Другие, кто их привозил. Не стрелять же. Баринов и сейчас со свитой приезжает, в столовой у них скатерть-самобранка, включая водку и вино. Уезжают, я и главный инженер расплачиваемся. Сто, сто пятьдесят рублей — обычное дело. Ну, это ладно. А меха — где нам поднять было!

— Ну, это дело вашей совести. Мне такие вещи удивительно слышать. У вас безобразно запущена отчетность! — продолжала Саша. — Саломатин вчера чуть не со слезами искал кирпич, выложить стенку котельной на школе. Кирпича нет. А я никак не могу шестьсот тысяч штук кирпича отыскать — потерялась такая малость. Ни по накладным нет, ни на складе! Ваши работники обязаны ежемесячно на первое число фактическое количество имеющихся материалов показывать! Тогда картина наличия и расхода тех или иных материалов всегда ясна. Такой учет у вас не ведется…

— С этим согласен… — неохотно повернул голову от окна Геннадий. Так он сейчас ненавидел, не принимал эту женщину, что больших усилий стоило ему согласиться. — Это удобно. Руки не дошли в спешке… В голову не пришло.

— У вас до многого не дошли руки, а главбух, который должен был вам это все подсказать, — это его прямое дело! — болел. Словно нарочно на самый трудный участок больного человека подсунули.

— Может, и нарочно! — не отказал себе в удовольствии вылить раздражение Геннадий. — Такие отношения с управлением, не поймешь, где случайность, где злой умысел. Я впервые начальником поезда работаю, многого, конечно, без опыта не учтешь.

— Почему в поселке баня работает бесплатно? Поезд содержит банщицу, уборщицу, кочегара. В год это составляет круглую сумму, изымаемую из общего фонда заработной платы. Что строители, не в силах заплатить двадцать копеек за билет?

— Психологически людям приятно, что за что-то не надо платить. Я бы в столовой кормил бесплатно, не знаю, где исхитриться средства найти. Подсобным хозяйством своим обзаводиться надо…

— Вот! Филантроп отыскался… Столовую вы содержите за счет поезда, а надо за счет заказчика! Паромную переправу должен содержать заказчик, а вы опять за счет поезда.

— Ну — это ерунда. Карман один, государственный.

— Карман один, а министерства разные: МПС и Минтрансстрой. Убытки на вас, а не на МПС.

— Это мелочь.

— Из мелочей сложились ваши убытки! Идут рекой грузы к нам до Рудника. Тут мы их перегружаем на машины. Я проверила: много случаев, где накладные у нас и нами оплачены, а раскредитовал Рудник. Грузы эти застряли у них! Мы им это отавизуем и получим деньги.

— Я от них такого не ждал! — возмутился Геннадий. — Выходит, по принципу, что плохо лежит?

— Учет — основа всякого грамотного хозяйства, между прочим. Обижаться вам не на кого и некого обвинять.

Гела сегодня утром долго валялась, курила сигарету за сигаретой, плакала беззвучно — не то чтобы жалела себя, просто стала слезлива, легко плакала, если ситуация была трогательной. И зло брало: ну что же не везет-то так, все время, всю жизнь не везет, словно кто сглазил! Правду говорят, не родись красивой…

Александра Степановна предупредила вчера ее: иду на вы! Под судом Гела еще не была, позора боялась. Цинизм, наплевательство, которые она изо всех сил демонстрировала, были у нее привычно на вооружении. Но на эту ситуацию подобного оружия оказалось мало. И к тому же она не была виновата — вот что обиднее всего! Попала в глупую историю, сделав раз в жизни резкое движение. Доверяла людям, а люди ее доверие обратили во зло. Надо было не трепыхаться, а сидеть где сидела.

Встала, послонялась по запущенной квартире, нечесаная, неумытая, курила опять. Сварила кофе на электрической плитке, отпила глоток, и вдруг затошнило. Еле успела добежать до ванной.

Снова начала курить, размышляя о случившемся, хмурила давно не щипанные широкие брови, щурила ненакрашенные ресницы. И все равно она была молода и красива, поглядев в зеркало, Гела убедилась в этом.

Сняла телефонную трубку.

— Столовую… Девочки, мне Валентину Николаевну! Привет, птичка. Знаешь, какую я хохму отмочила?.. Ну да, видно, клима́т способствует, кто об этом ни ухом ни рылом не беспокоился — пожалуйста! Да на черта мне эти игры, я улечу. Нет, никакого желания иметь рыженькую сибирячку или сибиряка не испытываю. Ладно, я на речку пошла, приходи. Сматываю удочки, моя птичка, благо что подписку о невыезде не брали… Приходи, поговорим, может, вместе рванем. Такого Марата, который только что с дерева слез, ты там у нас в любом зоопарке найдешь! Да шучу, не обижайся…

Потом шла пыльной дорогой к реке, закрыв пол-лица огромными очками, улыбалась неопределенной улыбкой, видела перед собой старое, ставшее как бы новым, желанное уже…

— Ну, я видела ее, — говорила Валентина Николаевна, подставляя солнечным жарким лучам худенькое ладное тело. — Баба как баба… С чего ты взяла, что она тебя попрет?

— Я за версту вижу. Она рабочая лошадь, а я тунеядка по призванию. И потом, ей Геннадий ндра…

— Вот цирк! С чего ты взяла?

— Вычислила…

— Все равно ты зря столько пьешь, — продолжала, поразмыслив, Валентина Николаевна. — Как бы дела ни повернулись, красота всегда нужна. Ты очень подурнела. Такая красотка была, когда мы приехали! Я прямо глаза открыла, не верилось: здесь — и такая изысканная красота! Это винцо, дорогая моя!

— Валя, ты тоже себе в этом не отказываешь, не читай мне марала…

— Я свою норму для хорошего настроения знаю и никогда за нее не уйду. В столовой у себя лишнего куска не съем, хотя уж ешь — не хочу! Но мне надо еще мужикам нравиться.

— Связался черт с младенцем! Мужикам… — пьяно поддразнивала Гела.

— А что? Вон мужики скоро в начальной школе невест будут себе вербовать одноразовых, а мы — хуже? Равноправие так равноправие. Мне мужик нужен только повеселиться, а когда он нервы мне начнет трепать, я скажу: чао, бамбино!

— Гляди, пропустишь момент, как я… С огнем, Валя, я поняла, играть опасно.

— Да ну, не ищи причину, ты этот керосин всегда употребляла. Геннадий ей нравится? Надо подумать, как-то использовать…

— Не хочу. Я рву когти. Уже решила…

На другом берегу Амакана, погуркивая, возился в ягоднике медведь. Женщины наконец заметили его, вскочили. Валентина Николаевна, бледная от страха, быстро одевалась и совала в сумку разбросанные вещи.

— Пошли! — крикнула она Геле уже с тропинки, ведущей в поселок. — Долго ли ему реку-то перемахнуть! Может, это тот самый, что директора сожрал…

— Тем более интересно. — Гела стояла на берегу в купальнике, наблюдая за медведем. — Мне бы хотелось понять. Встретиться и посмотреть в глаза…

— Ты пьяна, мать… Станет он тебе в глаза глядеть! Насильник, что ли? Идем, или я убежала, я боюсь!

— Я людей боюсь, а зверей нет. Я к любой собаке подойду!

Ветер сменился и донес через реку шум и запах. Медведь принюхался, приподнявшись на задние лапы, потом вдруг, перекинувшись назад, побежал, ломая валежник.