II Ты в двери мои постучала, доверчивая и прямая. Во имя народной печали твой тяжкий заказ принимаю. Позволь же правдиво и прямо, своим неукрашенным словом поведать сегодня    о самом обычном,    простом и суровом… III Когда прижимались солдаты, как тени, к земле и уже не могли оторваться, — всегда находился в такое мгновенье один безымянный, Сумевший Подняться. Правдива грядущая гордая повесть: она подтвердит, не прикрасив нимало, — один поднимался, но был он —    как совесть. И всех за такими с земли поднимало. Не все имена поколенье запомнит. Но в тот исступленный, клокочущий    полдень безусый мальчишка, гвардеец и    школьник, поднялся — и цепи штурмующих поднял. Он знал что такое Воронья гора. Он встал и шепнул, а не крикнул: — Пора! Он полз и бежал, распрямлялся и гнулся, он звал, и хрипел, и карабкался в гору, он первым взлетел на нее, обернулся и ахнул, увидев открывшийся город! И, может быть, самый счастливый    на свете, всей жизнью в тот миг торжествуя    победу, — он смерти мгновенной своей не заметил, ни страха, ни боли ее не изведав. Он падал лицом к Ленинграду.    Он падал. а город стремительно мчался навстречу… …Впервые за долгие годы снаряды на улицы к нам не ложились в тот вечер. И звезды мерцали, как в детстве,    отрадно над городом темным, уставшим    от бедствий… — Как тихо сегодня у нас    в Ленинграде, — сказала сестра и уснула, как в детстве. «Как тихо», — подумала мать    и вздохнула. Так вольно давно никому не вздыхалось. Но сердце, привыкшее к смертному гулу, забытой земной тишины испугалось. IV …Как одинок убитый человек на поле боя, стихшем и морозном. Кто б ни пришел к нему,    кто ни придет, — ему теперь все будет поздно, поздно. Еще мгновенье, может быть, назад он ждал родных, в такое чудо веря… Теперь лежит — всеобщий сын и брат, пока что не опознанный солдат, пока одной лишь Родины потеря. Еще не плачут близкие в дому, еще, приказу вечером внимая, никто не слышит и не понимает, что ведь уже о нем,    уже к нему обращены от имени Державы прощальные слова любви и вечной    славы. Судьба щадит перед ударом нас, мудрей, наверно, не смогли бы люди… А он —    он отдан Родине сейчас, она одна сегодня с ним пробудет. Единственная мать, сестра, вдова, единственные заявив права, — всю ночь пробудет у сыновних ног земля распластанная,    тьма ночная, одна за всех горюя, плача, зная, что сын —    непоправимо одинок. V Мертвый, мертвый…    Он лежит и слышит все, что недоступно нам, живым: слышит — ветер облако колышет, высоко идущее над ним. Слышит все, что движется без шума, что молчит и дремлет на земле; и глубокая застыла дума на его разглаженном челе. Этой думы больше не нарушить… О, не плачь над ним, — не беспокой тихо торжествующую душу, услыхавшую земной покой. По своей, такой же, скорби — знаю, что, неукротимую, ее сильные сердца не обменяют на забвенье и небытие. Пусть она, чистейшая, святая, душу нечерствеющей хранит. Пусть, любовь и мужество питая, навсегда с народом породнит. Незабвенной спаянное кровью, лишь оно — народное родство — обещает в будущем любому обновление и торжество. …Девочка, в январские морозы прибегавшая ко мне домой, — вот — прими печаль мою и слезы, реквием несовершенный мой. Все горчайшее в своей утрате, все, душе светившее во мгле, я вложила в плач о нашем брате, брате всех живущих на земле… …Неоплаканный и невоспетый, самый дорогой из дорогих, знаю, ты простишь меня за это, ты, отдавший душу за других.

Апрель 1944 г.

Твой путь

I …И все осталось там — за белым-белым, за тем январским ледовитым днем. О, как я жить решилась, как я смела! Ведь мы давно условились: вдвоем. … … … … … … … … … … … А тот, который с августа запомнил сквозь рупора звеневший голос мой, — зачем-то вдруг нашел меня и поднял, со снега поднял и привел домой. Как в притчах позабытых и священных, пред путником, который изнемог, ты встал передо мною на колено и обувь снял с моих отекших ног; высокое сложил мне изголовье, чтоб легче сердцу было по ночам, и лег в ногах, окоченевший сам, и ничего не называл любовью…