— С политической точки зрения, наибольшее впечатление произвел на меня пейзаж!

Меж тем Капитан Своей Судьбы, уже сидя в поезде на Кале и бросая любопытные взгляды в окно на редкие руины, оставленные Первой мировой войной, представляет себе переправу в Дувр без каких бы то ни было претензий на вечные силы природы, скорее по схеме, предложенной его гимназическим учителем истории и географии доктором Томасом Магнусом — англоманом, нашедшим смерть под гусеницами немецких танков. Он столь красочно расписывал своим ученикам паромную переправу в Дувр из Кале или Остенде, столь красочно и столь часто, что у них в конце концов создалось впечатление, будто через Ла-Манш переправлялся не безобидный учитель венской католической гимназии, а шекспировский король Лир. Представьте себе пассажирский корабль по пути из Кале в Дувр, — неизменно начинал свой рассказ Магнус, — он один-одинешенек на морском просторе, он окутан туманом и идет под мелким дождем. Волны накатывают на него сбоку, пробираются у него под днищем, обе трубы дымят, а ветер гонит этот дым на корму. Под гигантскими сырыми, крест-накрест перевязанными чехлами на палубе укрыты автомобили, — здесь дым редеет, постепенно растворяется в тумане, — а вокруг ни души! Люди, куда они подевались? В каютах, наверное, или в кают-компании. Пусты и тоже промокли насквозь палубные шезлонги. В конце концов отстают и чайки, какое-то время летевшие за кораблем, но вот и они растворяются в тумане, и тем самым прерывается последняя видимая связь с континентом. Но скоро всех ожидает сюрприз!

Реальность плавания через пролив однако же совершенно не вписывается в схему доктора Магнуса. Капитан Израиль Своей Судьбы вовсе не обязан рассекать собственной грудью толщу тумана, он путешествует вполне комфортабельно: на море штиль, безветрие, ярко сияет солнце. На палубе полно народу, все парусиновые шезлонги заняты, из открытого машинного помещения доносится веселый перезвон сигнального телеграфа. Это мимолетное отдохновение погоды совершенно не соответствует принципу истинно шекспировского единства между состоянием стихий и внутренним миром персонажа. Капитан чувствует себя одновременно и освободившимся, и совершенно разбитым, он полон страха перед будущим, вопреки заверениям в безопасности, на которые щедра судьба, он кажется себе подлинным Капитаном Своей Судьбы и вместе с тем не забывает о том; что тропинка из золота ограничена трехмесячной визой с самыми туманными перспективами на будущее. Даже чайки, которые вовсе не повернули к берегу через пару миль пути, но по причине хорошей погоды сопровождают пароход до самого Дувра, не сулят утешения, потому что Капитан ухитряется им позавидовать: по прибытии им не придется выдерживать допрос английского чиновника, желающего понять, какой страны ты гражданин, в порядке ли твоя виза, с какой целью ты прибыл, сколько у тебя денег, где ты живешь у себя на родине и по какому адресу остановишься здесь.

Развернувшись у причала в дуврской гавани, пароход идет кормой вперед к молу, на борт поднимаются носильщики, и Капитан может запротоколировать свое первое впечатление от Англии: у подножия башенного крана, прислонясь к нему и скрестив руки на груди, стоит полицейский, рукава рубашки у него закатаны, на голове шлем, похожий на шлем пожарного, с ремешком, пропущенным под подбородком, — самого штатского вида полицейский изо всех, какие попадались ему на глаза во всей его матросской и капитанской жизни! К сожалению, вопросы задает не этот полицейский со скрещенными на груди руками, а чиновник, которому Капитан предъявляет приглашение Пауля Кнаппа, подтверждение гостиничной предоплаты, трехмесячную визу и дорожные чеки, способные покрыть ожидаемые в этот период расходы. Разумеется, у него тут же покрываются потом руки, разумеется, тут же запотевают с внутренней стороны стекла очков, разумеется, какой-то мелкий предмет, будь это перочинный ножик, футляр для очков или чековая книжка, падает на каменный пол таможенного ангара, в котором, стоя за пультом, занимается своим делом чиновник, осуществляющий иммиграционный и паспортный контроль. После двухчасовой задержки Капитана Израиля Своей Судьбы впускают в пределы Британской империи — на три месяца. Теперь ему можно, расслабившись, насладиться сказочной поездкой по Южной Англии, глядя с высоты железной дороги на остающиеся внизу городки с черепичными крышами, из которых торчат целые шеренги дымовых труб, на поля хмеля, огороды и сады, на то там, то тут мелькающие синие плакаты рекламы Форда и удивляясь тому, какое количество англичан в это воскресное утро играет в футбол по обе стороны от железнодорожного полотна на импровизированных стадионах.

Первая лондонская тропинка ведет Капитана из номера в красно-черной гостиничной коробке на Рассел-сквер к Кнаппам, живущим в Хэмпстеде. Хэмпстед в Лондоне напоминает Гринцинг в Вене — район особняков на самом высоком, если так можно выразиться, холме. Знакомство с метро он уже осуществил в Париже и продолжает теперь в Лондоне, воспользовавшись Северной линией. И все равно ему не удается диагностировать запах, душноватый и гнилостный, подстерегающий тебя уже на входе и вовсе накатывающий во время спуска по эскалатору. Пожалуй, этот запах напоминает атмосферу, царящую в венских многоквартирных домах, где затхловато, но по-своему уютно пахнет морскими свинками, но здесь гигантские вентиляторы не дают этому запаху застояться, приводя его в искусственное движение вокруг огромных металлических барабанов подобно тому, как приходят в искусственное движение бесчисленные толпы народонаселения Британской империи от Индии до Новой Зеландии, от Австралии через Гонконг до Канады и до Мыса Доброй Надежды, когда король призывает к оружию или еще к чему-нибудь в том же роде. Прибегнув к столь реалистической и вместе с тем опьяняющей метафоре, ему удалось бы ухватить самую сущность Британской империи, и он так и сделал бы, не рассеивайся его внимание из-за страха выйти не на той станции — в Белсайз-парке, то есть слишком рано, или в Голдерс-грин, что было бы слишком поздно.

Выйдя в Хэмпстеде, Капитан переворачивает страницу в сборнике сказок матушки Англии и видит перед собой маленькие палисадники, участки, обнесенные каменной стеной или железной оградой высотой по колено, окидывает взглядом лилипутские табачные лавки и книжные магазины, проходит под уличными фонарями по петляющим аллеям к круглому пруду, в котором взрослые мужчины в резиновых сапогах, стоя в воде, запускают самодельные игрушечные кораблики, значит, это Уайтстоунский пруд, доктор Магнус все в точности так и описывал. Ему хочется еще самую малость помедлить с первым визитом к семейству Кнаппов, сами по себе обстоятельства этого визита ему не слишком по душе, а когда он все же звонит в колокольчик у дверей, горничная-словенка, явно прихваченная с собой в Британскую империю из родных мест, сообщает ему, что господа еще не вернулись из города. Но и впоследствии, за чаем, атмосфера тронута ледком: а на какой срок он сюда прибыл на самом деле, когда он собирается вернуться к семье в Аграм, чем намерен заниматься здесь все эти три месяца. Капитан поясняет: «Буду учить английский с десяти до двенадцати и с двух до четырех ежедневно!» Он уже записался на курсы, занятия начинаются в понедельник, да он и сам понимает, что коричнево-красная книжица под названием «Основы английского языка» представляет собой куда более золотую тропинку, чем та, что вошла в староотеческое предание. По этой причине он, не дожидаясь понедельника, подолгу всматривается в третью страницу вышеупомянутого учебника, на которой два схематических персонажа описывают самих себя и основные части своего тела:

Но нельзя же сутками напролет зубрить английский, и вот Капитан с радостью позволяет двум старым венским друзьям взять себя, фигурально выражаясь, за руку и повести, как ребенка, в волшебный лес, — то есть, я хочу сказать, к волшебным сокровищницам и прочим достопримечательностям всемирной столицы, благо оба бегло говорят по-английски и неоднократно бывали здесь раньше. Это Гого Гутман, бывший компаньон Капитана, и доктор Александр Монти, узник Дахау, вырвавшийся в Лондон через Цюрих. Оба охотно берут на себя роль наставников и «сказителей», — британский островок они рассматривают исключительно как перевалочный пункт на пути в Америку, у обоих еще водятся кое-какие деньжата, и им веселее водить ребенка, пусть и именующего себя Капитаном Своей Судьбы, по здешнему волшебному лесу, чем сидеть безвылазно у себя в пансионе, пробавляясь всякими эмигрантскими разговорчиками. Несколько тщеславному Монти нравится к тому же, пусть он сам и не отдает себе в этом отчет, то невыразимое восхищение, с которым относится к нему теперь Капитан. Что же до самого восхищения, то оно зиждется на трех факторах: на безукоризненном, прямо-таки баснословном знании английского, которое демонстрирует Монти, на его несомненной светскости и, не в последнюю очередь, на зависти, — Капитан завидует Монти, потому что тот давным-давно, еще в Вене, у придворного портного Книже с Грабена завел деревянный манекен в человеческий рост, — и тот наверняка хранится там и по сей день: деревянный манекен с надписью фиолетовыми чернилами «господин доктор Александр Монти» на затылке. Надо быть если и не аристократом, то по-настоящему крупным буржуа, чтобы позволить себе манекен в человеческий рост, да еще у придворного портного! А это означает не больше и не меньше как следующее: путешествуя по свету в познавательных, развлекательных или любых иных целях, можно отовсюду послать придворному портному лаконичное сообщение: