Разыскать заколдованный чёлн;

Растянуться на камне нагретом

Иль учиться сбивать рикошетом

Гребешки набегающих волн.

А вокруг, точно грани в кристалле –

Преломлённые, дробные дали,

Острова, острова, острова,

Лютеранский уют Нодендаля[4],

Церковь с башенкой и синева.

В этот мир, закипев на просторе,

По проливам вторгался прибой:

Его голосу хвойное море

Глухо вторило над головой.

А когда наш залив покрывала

Тень холодная западных скал,

Я на эти лесистые скалы

Забирался и долго искал;

Я искал, чтобы вольные воды

Различались сквозь зыбкие своды,

И смотрел, как далёко внизу

Многотрубные шли пароходы,

Будоража винтом бирюзу.

Величавей, чем горы и люди,

Был их вид меж обрывов нагих,

Их могучие, белые груди

И дыханье широкое их.

Я мечтал о далёких причалах,

Где опустят они якоря,

О таинственно чудных началах

Их дорог сквозь моря и моря.

А когда из предутренней дали

Голоса их сирен проникали

И звучали, и звали во сне –

Торжествующий и беззакатный,

Разверзался простор неохватный,

Предназначенный в будущем мне.

Помню звук: нарастающий, медный,

Точно праздничный рокот трубы,

Точно шествие рати победной

После трудной и страстной борьбы.

Словно где-то, над вольною влагой,

Мощный город, подобный

Трепетал миллионами флагов

Пред эскадрой на пенном валу.

Был другой: весь смеющийся, свежий,

Он летел от баркасов, от мрежей,

Блеском утра насквозь просиян:

В нём был шум золотых побережий

И ласкающий их океан.

И я знал, что отец мой на яхте

Покидает седой Гельсингфорс,

Солнце жжёт на полуденной вахте

Белым кителем стянутый торс.

Третий голос был вкрадчивый, сонный,

Беспокоящий, неугомонный:

Полночь с южной, огромной луной;

Странной негой, струной монотонной

Он надолго вставал надо мной.

Но ещё был четвертый; не горем,

Не борьбою, не страстью томим,

Но вся жизнь мне казалась – лишь морем,

Смерть – желанной страною за ним.

Всё полней он лился, всё чудесней,

Будто мать в серебристом раю

Пела мне колыбельную песню

И баюкала душу мою.

И всё дальше, в блаженные сини,

Невозвратный корабль уплывал,

Белый-белый, как святочный иней,

Как вскипающий пенами вал.

1935

5

Она читает в гамаке.

Она смеётся – там, в беседке.

А я – на корточках, в песке

Мой сад ращу: втыкаю ветки.

Она снисходит, чтоб в крокет

На молотке со мной конаться...

Надежды нет. Надежды нет.

Мне – только восемь. Ей – тринадцать.

Она в прогулку под луной

Свой зов ко взрослым повторила.[5]

И я один тащусь домой,

Перескочив через перила.

Она с террасы так легко

Порхнула в сумерки, как птица...

Я ж допиваю молоко,

Чтоб ноги мыть и спать ложиться.

Куда ведет их путь? в поля?

Змеится ль меж росистых трав он?..

А мне – тарелка киселя

И возглас фройлен: "Шляфен, шляфен!"[6]

А попоздней, когда уйдёт

Мешающая фройлен к чаю,

В подушку спрячусь, и поймёт

Лишь мать в раю, как я скучаю.

Трещит кузнечик на лугу,

В столовой – голоса и хохот...

Никто не знает, как могу

Я тосковать и как мне плохо.

Всё пламенней, острей в крови

Вскипает детская гордыня,

И первый, жгучий плач любви

Хранится в тайне, как святыня.

1936

6. СТАРЫЙ ДОМ

Памяти Филиппа Александровича Доброва

Где бесшумны и нежны

Переулки Арбата,

Дух минувшего, как чародей,

Воздвигнул палаты,

Что похожи на снежных

Лебедей.

Бузина за решёткой:

Там ни троп, ни дорог нет,

Словно в чарах старинного сна;

Только изредка вздрогнет

Тарахтящей пролёткой

Тишина.

Ещё помнили деды

В этих мирных усадьбах

Хлебосольный аксаковский кров,

Многолюдные свадьбы,

Торжества и обеды,

Шум пиров.

И о взоре орлином

Победителя-галла,

Что прошёл здесь, в погибель ведом,

Мне расскажет, бывало,

Зимним вечером длинным

Старый дом.

Два собачьих гиганта

Тихий двор сторожили,

Где цветы и трава до колен,

А по комнатам жили

Жизнью дум фолианты

Вдоль стен.

Игры в детской овеяв

Ветром ширей и далей

И тревожа загадками сон,

В спорах взрослых звучали

Имена корифеев

Всех времён.

А на двери наружной,

Благодушной и верной,

"ДОКТОР ДОБРОВ" – гласила доска,

И спокойно и мерно

Жизнь текла здесь – радушна,

Широка.

О, отец мой – не кровью,

Доброй волею ставший!

Милый Дядя, – наставник и друг!

У блаженных верховий

Дней начальных – питавший

Детский дух!

Слышу "Вечную память",

Вижу свечи над гробом,

Скорбный блеск озаряемых лиц,

И пред часом суровым

Трепеща преклоняюсь

Снова ниц.

В годы гроз исполинских,

В страшный век бурелома

Как щемит этот вкрадчивый бред:

Нежность старого дома,

Ласка рук материнских,

Лица тех, кого нет.

1950

7

Собрав ребят с околицы, с гумна, из душной хаты,

Июльским предвечернем испытывал ли ты

Под доброю, широкою улыбкою заката

Восторженную опрометь мальчишеской лапты?

Ударив мячик биткою, дать сразу гону, гону,

Канавы перескакивая, вихрем, прямиком,

Подпрыгнуть, если целятся, – и дальше, дальше, к кону,

В одних трусах заплатанных, без шапки, босиком.

Нет веса в теле меленьком, свободном и упругом,

Свистящий воздух ластится к горящей голове, –

Ах, если бы хоть раз ещё вот так промчаться лугом

По гладкой, чуть утоптанной, росистой мураве!

Над колокольней розовой стрижи свистят, как стрелы,

Туман плывет от озера: он знает – ты горяч,

И так чудесно нежит он пылающее тело,

Пока не затеряется в крапиве шустрый мяч.

1946

8

Есть кодекс прав несовершеннолетних:

Крик, драка, бег по краю крыш, прыжки,

Игра с дождём, плесканье в лужах летних,

Порт из камней, из грязи – пирожки.

О покорителях морей и суши

Читать, мечтать, и, намечтавшись всласть,

Перемахнуть через заборы, красть

В саду зелёные, сырые груши;

И у костра смолистого, в ночном,

Когда в росе пофыркивают кони,

Картофель, обжигающий ладони,

Есть перед сном – прохладным, свежим сном.

Мы – мальчики, мы к юному народу

Принадлежим и кровью, и судьбой.

Бывает час, когда мы не на бой,

Но для игры зовём к себе природу.

С малиновками беглый свист скрестя,

Баюкаясь на сочных травах мая,

Иль брызги блещущие поднимая

И по песку горячему хрустя.

Текут года, нам не даруя дважды

Беспечных лет восторг и широту,

Но жизнь щедра, и в жизни ведал каждый

Хоть раз один живую щедрость ту.

1936

9

За детство – крылатое, звонкое детство,

За каждое утро, и ночь, и зарю,

За ласку природы, за тихий привет Твой,

За всю Твою щедрость благодарю.

Когда на рассвете с горячих подушек

Соскакивал я для прохладной зари,

Ты ждал меня плюшем любимых игрушек

И плеском беспечным в пруду и в пыли.

Ты лил мне навстречу и свежесть и радость,

Азартный галдёж босоногих затей,

Ты мне улыбался за нежной оградой

Стихов, облаков и узорных ветвей.

Наставников умных и спутников добрых

Ты дал мне – и каждое имя храню, –

Да вечно лелеется мирный их образ