Во оставление

Грехов!

Тишина.

Яросвет

В мирах довремЕнно

Распятый страданьем,

Логос Вселенной –

Один и Одно!

Тебе приобщаемся,

Вкушая плоть мира

И кровь мирозданья –

Хлеб и вино.

Ангел Византии

Сия есть Кровь Моя Нового Завета,

Иже за вы и за многих изливаемая

Во оставление

Грехов!

Тишина.

За всех – и за вся!

Навна

Хлеб божественный преломив,

Принимаем на веки веков.

Яросвет

Кровь божественную испив,

Облекаемся в новый покров.

Ангел Византии

Прими же подарок

от сурового брата,

Тропу завершающего

по земле.

Золотые оплечья и упругие латы

Против демонов бурных

в грядущей мгле.

Не сумел завершить я

исполинскую думу

И загадки загаданной

не разгадал;

Будет день – и ты примешь

бремя грозного Рума,

Всё наследье, пред коим

град и мир

трепетал.

Не осмелюсь постигнуть я,

какую стихиру

Ты воздвигнешь из звуков

отдалённейших дней,

Что за солнце зажжётся

обновлённому миру

В грозовом откровенье

души

твоей.

Но верую,

что величайший возложен

На рамена тебе

крест Отца,

И что ты не напрасно

вырвешь меч свой

из ножен

В преддверии

мирового Конца.

Заглушённые Голоса Стихиалей

Мы – ткань венечная

Твоей невесте

И с вами вечно

Пребудем вместе.

Пауза.

Яросвет к одному из гениев-героев

Спеши же в дебри снеговые,

В тайгу и в степи, в крепь и сон,

Как власть имеющий – впервые

Сводя мой свет в сердца племен.

Уж там, на утреннем престоле,

Вождь многострастный ждёт тебя,

О мощной, гордой, высшей воле

Глухим предчувствием скорбя.

Моим познаньем, волей, смыслом

Войди в него, как сталь в ножны,

Ты будешь первым родомыслом

Моей страны.

Гений князя Владимира

Нисхожу,

посланник твой отныне,

Чуя крепость, жар и мощь твою, –

Вижу край – разливы рек, пустыни,

И утёс

зелёный

в том краю.

Над Днепром,

над шумной степью вольной,

Камни стен

крестами окрыля,

Да святится первый город стольный,

Первый отблеск

Горнего

Кремля.

Январь – сентябрь 1951

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] "Утренняя оратория" – произведение, к которому автор предполагал

вернуться. По времени создания оно предшествует близким по содержанию

главам "Русских богов".

В "Утренней оратории" слово "гений" употребляется как синоним

появившегося позднее понятия "вестник".

Некоторые строфы "оратории" позднее были включены в другие

произведения. Печатное издание было набрано по рукописи, хранящейся в

Краеведческом музее г. Владимира.

В электронном тексте поэмы, в отличие от печатного источника, имя

Соборной души русского народа (имя условное, что оговорено Даниилом

Андреевым в "Розе Мира") – Гоя, заменено на найденное позднее Даниилом

Андреевым – Навна.

[2] Кайласа – гора в Гималаях, в индуистской мифологии обитель богов.

[3] Сукхавати – буквально: счастливая страна, в буддистской мифологии

страна, находящаяся очень далеко от нашего мира, все её обитатели

рождаются из лотоса и наслаждаются беспредельным счастьем.

[4] Бург – замок, крепость (нем.). Первоначально – башня для дозора и

обороны.

[5] Ярила – в славянской мифологии персонаж, связанный с весной и

плодородием, олицетворение Солнца.

[6] Перун – в славянской мифологии божество грома и молнии.

[7] Трикирий – архиерейский трёхсвечник, символизирующий Триединого

Бога.

[8] Евхаристия – таинство соединения Спасителя и верующих в Него; в

узком смысле слова – освящённые хлеб и вино (Святые Дары).

[9] Ангел Византии (так назван здесь демиург этой завершившейся в

нашем земном мире метакультуры), как священник, повторяет слова,

сказанные Иисусом Христом на тайной вечери апостолам и обращённые ко

всем; кульминация литургии.

Даниил Андреев

Восход души

Стихотворный цикл

СОДЕРЖАНИЕ

1. «Бор, крыши, скалы – в морозном дыме...»

2. «Нет, не юность обширная...»

3. Мишка

4. «Нет, младенчество было счастливым...»

5. «Она читает в гамаке...»

6. Старый дом

7. «Собрав ребят с околицы, с гумна, из душной хаты...»

8. «Есть кодекс прав несовершеннолетних...»

9. «За детство – крылатое, звонкое детство...»

Примечания

1

Бор, крыши, скалы – в морозном дыме.

Финляндской стужей хрустит зима.

На льду залива, в крутом изломе,

Белеет зябнущих яхт корма...

А в Ваамельсуу[1], в огромном доме,

Сукно вишнёвых портьер и тьма.

Вот кончен ужин. Сквозь дверь налево

Слуга уносит звон длинных блюд.

В широких окнах большой столовой –

Закат в полнеба, как Страшный Суд...

Под ним становится снег багровым

И красный иней леса несут.

Ступая плавно по мягким сукнам,

По доскам лестниц, сквозь тихий дом

Подносит бабушка к страшным окнам

Меня пред детски безгрешным сном.

Пылая, льётся в лицо поток нам,

Грозя в молчанье нездешним злом.

Он тихий-тихий... И в стихшем доме

Молчанью комнаты нет конца.

Молчим мы оба. И лишь над нами,

Вверху, высоко, шаги отца:

Он мерит вечер и ночь шагами,

И я не вижу его лица.

1935

2

Нет, не юность обширная,

В грозе, ветрах и боренье:

Детство! Вот – слово мирное,

Исполненное благодаренья.

Прозрачнейшее младенчество

С маленьким, лёгким телом,

Когда ещё снится отечество,

Где ангелы ходят в белом;

Просветы, как окна узкие,

В белое и в золотое

Сквозь ритмы стихов и музыки

Пронзающие красотою;

Вдали – сирены туманные,

Призыв кораблей тревожных,

Вблизи – творения странные,

Которых постичь невозможно:

Медузы, смешные крабышки,

Ищущие пристанищ...

Об этом не скажешь бабушке,

Но думать не перестанешь.

А волны катятся свежие,

Огромные и голубые;

На валунах прибрежия –

Водоросли сырые;

А чайки: зачем они сердятся?

Кто они? и откуда?..

И властно хлынет в сердце моё

Тоска забытого чуда.

И станет такой печальною,

Непоправимой и острой,

Как будто душа причалила

К забытому всеми острову.

1936

3. МИШКА [2]

Его любил я и качал,

Я утешал его в печали;

Он был весь белый и урчал,

Когда его на спинку клали.

На коврике он долгим днём

Сидел, притворно неподвижен,

Следя пушинки за окном

И крыши оснежённых хижин.

Читался в бусинках испуг

И лёгкое недоуменье,

Как если б он очнулся вдруг

В чужом, неведомом селеньи.

А чуть я выйду – и уж вот[3]

Он с чуткой хитрецою зверя

То свежесть через фортку пьёт,

То выглянет тишком из двери.

Когда же сетки с двух сторон

Нас оградят в постельке белой,

Он, прикорнув ко мне сквозь сон,

Вдруг тихо вздрогнет теплым телом.

А я, свернувшись калачом,

Шепчу, тревожно озабочен:

- Ну что ты, Мишенька? о чём?

Усни. Пора. Спокойной ночи. –

И веру холил я свою,

Как огонёк под снежной крышей,

О том, что в будущем раю

Мы непременно будем с Мишей.

1950

4

Нет, младенчество было счастливым:

Сосны млели в лесу от жары;

Между скал по укромным заливам –

Мой корабль из сосновой коры;

Строить гавань волшебному флоту,

Брызгать, бегать, и у заворота