Запах милый прелого листа.

Даль сквозь даль яснеет, и притин

Успокоился от перемен,

И шелками белых паутин

Мирный прах полей благословен.

Это Вечной Матери покров

Перламутром осенил поля:

Перед бурями иных миров

Отдохни, прекрасная земля!

1933-1950

2

Спокойна трезвенность моей прощальной схимы,

И страстный жар погас в умолкшем естестве...

Горит хрустальный день: багряный, жёлтый, синий,

Червонный крест горит в бездонной синеве.

И мягки рукава широкой белой рясы.

Я вышел на крыльцо. Над кельей – тишина...

Ласкаю пальцами лучистый венчик астры,

Расцветшей на гряде у моего окна.

1933-1950

3

Разве это – монашество?

О великой схиме

Как дерзаю поминать

Хоть единым словом?..

Ах, совсем другое! Другое вижу:

Вот на летней лужайке, у зелёного дома,

На дворец похожего или на школу,

Утренний воздух звенит от криков

Ребят загорелых.

Вот и келья моя: какая же это келья?

Красота и солнце в мягком её убранстве,

В книжных полках,

В ярких полотнах,

От которых вовек не отрекусь я,

В переливающихся аккордах рояля

И в портретах той, с кем я связан любовью

В жизни и смерти.

Да и вера моя – разве та вера,

Что в старинных догмах, окаменев, дремлет

Под суровым сводом мшистых соборов,

Мир отвергая?

1950

4

Будущий день не уловишь сетью,

И всё ж говорю, что б ни докучало:

Семидесятые годы столетья –

Вот моя старость, её начало.

Жизнь неприметна моя, как Неруса:

Не Обь, не Конго, не Брамапутра, –

Но я и в стране моей светло-русой

Дождусь тебя, голубое утро!

О, не глядите уныло и строго.

Сам знаю: пророчествовать смешно и стыдно,

Но дайте хоть помечтать немного,

И безответственно, и безобидно.

Или, боясь пораженья в споре,

Писать о том лишь, что несомненно?

Что Волга впадает в Каспийское море?

Что лошади кушают овес и сено?

1950

5

В нелюдимом углу долины,

Где все папоротники – в росе,

Мальчуганом собор из глины

Строил я на речной косе.

Душно-приторная медуница

По болотам вокруг цвела,

И стрекозы – синие птицы –

Опускались на купола.

Речка, вьющаяся по затонам,

Океаном казалась мне

Рядом с гордым его фронтоном,

Отражаемым в быстрине.

Обратясь к небесам просторным,

Я молился горячим днём

С детской дерзостью и восторгом

И с не детским уже огнём.

И в грядущем покое устья,

На вечерней своей заре,

Как от Бога, не отрекусь я,

От того, что познал в игре.

1950

6

Когда не ради наслаждения,

Не для корысти, не для славы,

Гранить тяжёлые октавы

Я буду вновь в последний раз,

Какие образы, видения,

Пожары, вихри, катастрофы

Блеснут в глаза, ворвутся в строфы

И озарят мой смертный час?

Нет, не бушующие зарева

Измен, падений и восстаний,

Не демона кровавых браней

Сведу к прощальному стиху:

Я уберу простой алтарь его

Дарами солнечного мира,

Чем блещет дикая порфира

В лесах, на пажитях, во мху.

От детства, зрелости и старости

Плоды бесценные приемля,

Я поцелую землю, землю,

И, верный солнцу и огню,

Теплом великой благодарности

Вселюбящему Назарею

И слово каждое согрею

И каждый стих воспламеню.

Не петыми никем прокимнами,

Не слышимой никем хвалою,

К божественному аналою

Они взойдут, как фимиам,

И, может быть, такими гимнами

Ещё наполнит век грядущий

Верградов[2] каменные кущи

И Солнца Мiра[3] первый храм.

Увижу ль новый день отечества,

Зарю иной всемирной эры,

Когда в творенья новой веры

Осуществятся наши сны,

Когда Завет Всечеловечества

Прольётся над пустыней нашей,

Избрав своею первой чашей

Верховный град моей страны?

А если пряха вечнобдящая

Обрежет нить мою до срока

И я уйду, шагов пророка

Сквозь гул людской не угадав, –

Утишь, Господь, тоску палящую

Последних дней – последним знаньем,

Что, жизнь наполнив упованьем,

Я был твоею правдой прав.

1950

7

Утро обрамляет расчерченный план.

Занятья расчислены строго и сухо.

А в памяти вольный шумит океан,

Как в раковине молчаливого духа.

Она неподкупно и гордо хранит

Все шумы и хоры широкого мира:

Гул знойных портов, тишину пирамид,

Дыхание Рейна и Гвадалквивира.

Насыщена кладами, златом полна,

Питает она многоцветные думы,

Рождая моря, города, племена,

Беспечные бризы, степные самумы.

Как раньше, с мечтой о Востоке дружу

И, чуть упадет на дневное завеса,

Опять, как в минувшие дни, прохожу

По плитам Батавии и Бенареса.

И лёгкие отблески стран и миров,

Воочию виденных в солнечной жизни,

Порою затеплятся в зеркале строф,

В беседе, в рассказе, как жемчуг нанизаны.

1950

8

Из года в год, в густом саду

Растить жасмин и резеду,

Творить сказанья,

Весёлых школьников уча

Пить из журчащего ключа

Любви и знанья.

В часы уроков иль игры

Им раскрывая, как дары,

Свет, воду, воздух,

Учить их – через плоть стихий

Дать впуск лучам иерархий

В наш труд, в наш отдых.

Чтоб крепкой кожей рук и ног

Алмазы рос, пески дорог

Они любили.

Союз с землёю восприняв

В прикосновенье мхов и трав

Снегов и пыли.

На отмелях и у костра,

Когда зеркальны вечера

И благи воды,

Их посвящать в живой язык

Рек и созвездий – шелест книг

И рун[4] природы.

Культур могучих полнотой

Объять их разум – золотой

Звучащей сферой,

Сквозь ритм поэм и звон сонат

Вводя их в древний, юный сад

Искусств и веры.

Роднить их замыслы с мечтой

Народа русского – с крутой

Тропой к зениту,

Раскрыв их творческие сны

Великим гениям страны,

Её Синклиту[5].

Познаньем мысль их истончив,

Вести всё дальше – в мощный миф

Грядущей эры,

Сходящих днесь в тебя, в меня –

Во всех носителей огня

Всемирной Веры.

Во всех культурах указав

Тех, кто в предчувствиях был прав,

Моих соверцев, –

Готовить к подвигу борцов,

Храмосоздателей, творцов

И страстотерпцев.

Чтоб каждый понял: суждено

Ему не пасмурное дно,

Где тлеют глухо,

Не участь сорняка в степи, –

Но огненосцем стать в цепи

Святого Духа.

1950

9

Я не один. Друзья везде:

Всё явственней в любой звезде,

В луне двурогой и в лесу

Их взор, блестящий, как роса,

В дрожащих листьях на весу

Их шалости и голоса.

Я не один. Друзья везде:

В оврагах, в струях, борозде,

Журчат, лепечут и поют,

Насквозь пронизывают сны

И охраняют мой приют

У тихоплещущей Десны.

Они – прохладный тиховей

Моих садов, моих детей,

Они играют в шалаше,

Скользят у блещущих озер,

Шуршат в полночном камыше

Моих дремучих Дивичор.

Я отвечаю их мирам

Служеньем – тихим по утрам,

Ласкаю и благодарю

С душою ясной налегке

И таинствами говорю

На их бесшумном языке.

1950

10

Нет, – то не тень раздумий книжных,

Не отблеск древности... О, нет.

Один и тот же сон недвижный

Томит мне душу столько лет.