По злой осоке, по медвежьим тропам...

Жизнь моя! Жизнь моя! Кто её свяжет,

Кто её выпьет, как чистый мёд?..

Только никто меня не расскажет,

Кроме тебя, никто не поймёт.

1936-1950

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] "Всей истории, описанной в поэме, никогда не было. Героиня

возникла из переживания автором романтики Брянских лесов, а внешность её

Д. А. взял у жены своего друга, очаровательной, сероглазой, русокосой

женщины, очень органично связывающейся с природой. Она об этом не знала и

очень удивилась, когда я рассказала ей это на лагерных нарах (и она и муж

её были тоже взяты по нашему делу). Позже, в тюрьме, дорабатывая поэму,

Д. А. усложнил образ героини некоторыми моими чертами – так он сказал".

(Примечание А. А. Андреевой.)

[2] В АС вариант:

Бряцают пёстрые бусы

[3] В АС вариант:

И бьётся – влево и вправо –

Качаясь, красная ткань.

[4] В АС вариант:

И падает луч на руки,

И перебегает на бровь..

И нет ни мысли, ни муки –

Только лесная кровь.

[5] В АС вариант:

В русские русалочьи глаза

[6] В АС вариант:

Кровь её тугая вспоена

[7] В АС вариант:

А улыбка – мирная, как пена.

[8] В АС последние две строфы:

Это плоть широкого народа:

Медленным, задумчивым резцом

Изваяла русская природа

Этот стан и детское лицо.

Наклонись же с радостью и миром,

Как в озера сонная лоза,

В узкие, серебряные виры,

В русские русалочьи глаза.

[9] В АС вариант:

Над прохладным песком

[10] В АС вариант:

Это с чугунных дорог.

[11] В АС вариант:

И была в нём – печаль

туч,

Над равниной лесной

дремлющих,

Песен сел, тишине

круч,

Голосам всей земли

внемлющих.

Следующая строфа отсутствует.

[12] В АС вариант:

Горше полыни, жалейки слаще

Древняя память разлук и встреч:

Верить в луну над дубовою чащей,

Слушать неговоримую речь:

– Ты оттого мне и люб, что волен:

Здесь – сегодня, а завтра – там...

Завтра уйдёшь гречишным полем

С песней другой и к другим местам.

Что ж, уходи! Под щебетом птичьим,

В нашем привольном Брянском краю

Многие будут у хаты лесничей

Ждать, как награду, ночь мою.

Знаю – всё знаю: он будет суровым

И не похож на тебя ничем:

В долгую ночь не порадует словом,

Днём трудовым будет хмур и нем.

В черномалиннике, на сенокосах,

Сколько их будет ещё впереди, –

Сколько их, капель в прохладных росах,

Сколько их, бус на моей груди?

Дни шелестят золотою пряжей,

Тёплые, солнечные, как мёд,

Только меня никто не расскажет,

Кроме тебя – никто не поймёт.

Даниил Андреев

Лунные камни

Стихотворный цикл

СОДЕРЖАНИЕ

1. «Пламенея над городом белым...»

2. «В каких морях рождённая волнами...»

3. Элегия

4. «Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень...»

5. «Берег скалистый высок...»

6. «Над зыбью стольких лет незыблемо одна...»

Примечания

Г.Р.[1]

1

Пламенея над городом белым

Через стёкла морозного льда,

Её лампа вдали голубела

Над судьбою моей, как звезда.

В убелённом метелью просторе

Дремлет дальняя цепь фонарей, –

О былое, безгрешное горе

Лишь о ней, незабвенной, о ней!

Плавный вальс, и напевы, и пары,

А на стуже, за сонным драпри –

Облечённые в иней бульвары,

Без конца, без конца фонари,

Незабвенной и горькой святыней

Будешь ты до конца моих дней,

Ты, мерцавший над городом иней,[2]

Ты, сверкавшая цепь фонарей.

И казались таинственным даром

Каждый угол, урочище, сад,

Ветви белые над тротуаром,

Нависавшие из-за оград.

И далёко внизу, под балконом,[3]

Я едва различал, как во сне,

Что идёшь ты под снегом влюблённым

Не со мной, – не за мной, – не ко мне.

1929-1933

2

В каких морях рождённая волнами,

Ты смотришь вниз, строга и холодна,

Держащая мой дух и правящая снами,

Моих высот верховная луна?

Я звал тебя в неутолимом горе,

Я милый снег, я иней целовал,

А город проплывал в серебряном уборе,

Прозрачно-чист, как ледяной кристалл.

И пробил час восстанья, тьмы и гнева,

Он миновал – и снова звёзды те,

Моих легенд и сказок королева,

Бесстрастный герб на рыцарском щите.

3. ЭЛЕГИЯ

Сквозь годы скитанья опять зазвучавшие речи,

Сквозь годы забвенья щемящая душу тоска...

Опять обнимаю знакомые некогда плечи

И розовой гаванью тают в заре облака.

Пути наши разны, Хранители наши печальны,

И Вяжущий судьбы снопом золотым в вышине

Никогда не сомкнет наши жизни кольцом обручальным,

Никогда не скрестит наших грустных дорог на земле.

Но верь: необъятны небес распростёртые крылья,

С моею надеждой своё упованье скрести.

Ведь наши свиданья рассыпаны млечною пылью

У будущих солнц, на ещё не пройденном пути.

И бродим мы в небе, где звёзды как лилии дремлют,

Залитые в славе прохладой нездешней волны,[4]

И ищем друг друга, сходя на горячую землю,

И кличем друг друга в пучинах мирской глубины.

1923-1929

4

Ещё не брезжило. В лесу шуршала осень,

Когда, всё зачеркнув, я вышел на крыльцо

И капли тёмные с качающихся сосен

Мне ночь бездомная плеснула на лицо.

Ты выбежала вслед. Я обернулся. Пламя

Всех наших страстных дней язвило дух и жгло,

Я взял твою ладонь, я осязал губами

Её знакомый вкус и сонное тепло.

Я уходил – зачем? В ночь, по размытой глине,

По лужам, в бурелом хотел спешить – куда?

Ведь солнца ясного, садов и мирных лилий

В бушующей судьбе не будет никогда.

Я вырвался. Я шёл. О плечи бились сучья.

Я лоб прижал к стволу; ствол – в ледяной росе...

Кем для меня закрыт покой благополучья?

Зачем я осужден любить не так, как все?

1936

5

Берег скалистый высок.

Холоден мертвый песок.

За разрушенными амбразурами,[5]

В вечереющей мгле – никого.

Брожу я, заброшенный бурями,

Потомок себя самого.

Постылая грусть терпка мне,

И, влажные лозы клоня,

Читаю надгробные камни

На долгом исходе дня.

И буквы людских наречий

На плитах разных времён

Твердят о Любимой вечно,

Одной в зеркалах имён.

И, в леденящем горе,

Не в силах утишить печаль,

Сажусь у гранитного взморья,

Долго гляжу – вдаль.

Купол небесный высок.

Холоден мёртвый песок.

1931

6

Над зыбью стольких лет незыблемо одна,

Чьё имя я шептал на городских окраинах,

Ты, юности моей священная луна

Вся в инее, в поверьях, в тайнах.

Я дерзок был и горд: я рвался, уходил,

Я пел и странствовал, томимый непокоем,

Я возвращался от обманчивых светил

В твои душистые покои.

Опять твоих волос прохладная волна

Шептала про ладью, летящую над пеной,

Что мимо островов несётся, пленена

Неотвратимою изменой.

Ты обучала вновь меня моей судьбе –

Круговращению ночей и дней счастливых,

И жизни плавный ритм я постигал в тебе –

Приливы моря и отливы.

Союзу нашему, привольному, как степь,

Нет имени ещё на языке народном.

Мы не твердили клятв. Нам незнакома цепь,

Нам, одиноким и свободным.

Кто наши судьбы сплёл? когда? в каком краю?

Туман пред-бытия непроницаем взору,

Но верность странную хранил я и храню

Несказанному договору.