Неясны до конца для нас ни одному

Ни устье, ни исток божественного чувства,

И лишь нечаянно блик озаряет тьму

Сквозь узкое окно искусства.

Да изредка в ночи пустынная тоска

Роясь, заискрится в твоем прекрасном взоре, –

Печаль старинных царств, под золотом песка

Уснувших в непробудном море.

Тогда смущенье нас и трепет обоймёт,

Мы разнимаем взор, молчим, страшась ответа,

Как будто невзначай мы приоткрыли вход

В алтарь, где спит ковчег завета.

Одна и та же мысль пронзит обоих нас,

И жизнь замедлит шаг – нежнее, чутче, строже,

И мы становимся друг другу в этот час

Ещё дороже.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Цикл посвящен Галине Сергеевне Русаковой, школьной соученице и

долгой неразделенной юношеской любви Д. Л. Андреева; оба они сохранили на

всю жизнь глубокие дружеские отношения.

[2] В АС вариант:

Непорочный, мерцающий иней,

Полуночная цепь фонарей!

[3] В АС вариант:

И внизу под высоким балконом

Я едва различал в глубине,

[4] В АС вариант:

Залитые нежно прохладой нездешней волны,

И ищем друг друга, сходя на туманную землю,

[5] В АС вариант:

Вечер. За амбразурами

В старом дворце – никого.

Даниил Андреев

Немереча

Поэма

Посвящается Филиппу Александровичу

и Елизавете Михайловне Добровым,

моим приёмным отцу и матери.[2]

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Я – прохладные воды, текущие ночью,

Я – пот людской, льющийся днём.

Гарвей[3]

1

Едва умолкли гром и ливни мая,

На вечный праздник стал июнь похож.

Он пел, он цвёл, лелея, колыхая

И душный тмин, и чаши мальв, и рожь.

Луг загудел, как неумолчный улей.

От ласточек звенела синева...

Земля иссохла. И в созвездье Льва

Вступило солнце. Жгучий жар июля

Затрепетал, колеблясь и дрожа,

И синий воздух мрел и плыл над рожью;

Двоилось всё его бесшумной дрожью:

И каждый лист, и каждая межа.

Он звал – забыть в мечтательной истоме,

В лесной свободе страннических дней,

И трезвый труд, и будни в старом доме,

И мудрость книг, и разговор друзей.

2

Передо мной простёрлась даль чужая.

Бор расстилал пушистые ковры,

Лаская дух, а тело окружая

Стоячим морем пламенной жары.

Я зной люблю. Люблю – не оттого ли,

Что в духоте передгрозовых дней

Земное сердце кажется слышней

В груди холмов, недвижных рощ и поля?

Иль оттого, что в памяти не стих

Горячий ветр из дали многохрамной,

Что гнал волну Нербадды, Ганга, Джамны[4]

Пред таборами праотцев моих?

Благословил могучий дух скитанья

Их кочевые, рваные шатры,

И дорог мне, как луч воспоминанья,

И южный ветр, и древний хмель жары.

3

Я вышел в путь – как дрозд поёт: без цели,

Лишь от избытка радости и сил,

И реки вброд, и золотые мели,

И заросли болот переходил.

И, как сестра, мой путь сопровождала

Река Неруса – юркое дитя:

Сквозь заросли играя и светя,

Она то искрилась, то пропадала.

Деревни кончились. Но ввечеру

Мне мох бывал гостеприимным ложем.

Ни дровосек, ни рыболов захожий

Не подходил к безвестному костру,

И только звёзды, пестуя покой мой,

По вечерам ещё следить могли,

Как вспыхивает он над дикой поймой –

Всё дальше, дальше – в глубь лесной земли.

4

Посвистывая, легким шагом спорым,

Босой я шёл по узкой стёжке... Вдруг

Замедлил шаг: вдали, за тихим бором

Мелькнуло странное: ни луч, ни звук

Его движений не сопровождали.

Казалось, туча, белая как мел,

Ползёт сюда сквозь заросли... Не смел

Бор шелохнуться. Тихо, по спирали

Вздувался к небу белоснежный клуб

Султаном мощным. Голубая хмара

Сковала всё, и горький вкус пожара

Я ощутил у пересохших губ.

Идти обратно? Безопасным, долгим

Окружным шляхом? тратить лишний день?

Нет! целиной! по сучьям, иглам колким:

Так интересней: в глушь, без деревень.

5

Я к Чухраям, быть может, выйду к ночи.

Из Чухраёв – рукой подать на Рум...

Сквозь лес – трудней, но трудный путь короче.

Однако, зной!.. Нерасчленимый шум

Стоит в ушах. Ни ручейка, ни лужи:

Всё высохло. Не сякнет только пот.

Со всех сторон – к ресницам, к шее, в рот

Льнёт мошкара. Настойчивее, туже

Смыкает чаща цепкое кольцо.

То – не леса: то – океан, стихия...

Тайга ли? джунгли?.. Имена какие

Определят их грозное лицо?

Не в книгах, нет – в живой народной речи

Есть слово: звук – бесформен, шелестящ,

Но он правдив. То слово – немереча,

Прозвание непроходимых чащ.

6

Здесь нет земли. Пласты лесного праха

На целый метр. Коряжник, бурелом;

Исчерчен воздух, точно злая пряха

Суровой нитью вкось, насквозь, кругом

Его прошила – цепкой сетью прутьев,

Сучков, ветвей, скрепив их, как бичом;

Черномалинниками и плющом.

Как пробиваться? То плечом, то грудью

Кустарник рвать; то прыгать со ствола

На мёртвый ствол сквозь стебли копор-чая;

Ползти ползком, чудных жуков встречая,

Под сводами, где липкая смола;

Срываться вниз, в колдобы, в ямы с гнилью,

В сыпучую древесную труху,

И, наконец, всё уступив бессилью,

Упасть на пень в зеленоватом мху.

7

В блужданиях сквозь заросли оврагов,

В борьбе за путь из дебрей хищных прочь,

Есть дикий яд: он нас пьянит, как брага,

И горячит, как чувственная ночь.

Когда нас жгут шипов враждебных стрелы

И хлещет чаща в грудь, в лицо, в глаза,

Навстречу ей, как тёмная гроза,

Стремится страсть и злая жадность тела.

Оно в стихиях мощных узнаёт

Прародины забытое касанье:

Мы – только нить в широкошумной ткани

Стволов и листьев, топей и болот.

Мы все одной бездонной жизнью живы,

Лес – наша плоть, наш род, наш кров, наш корм,

Он – страсть и смерть, как многорукий Шива[5],

Творец-палач тысячецветных форм.

8

День протекал. Уже почти в притине

Пылал источник блеска и жары,

Чуть поиграв порой на паутине.

На стебельках, на ссадинах коры.

Он был угрюм, как солнце преисподней,

Светило смерти, яростный Нергал[6],

Кому народ когда-то воздвигал

Дым гекатомб, смиряя гнев Господний.

К Нерусе милой, не спеша текущей

По тайникам, в таких веселых кущах,

В прекрасных лилиях и тростнике!

Воды! воды!.. – Беспомощный и сирый,

В тот грозный день я понял, что она

Воистину живою кровью мира

С начала дней Творцом наречена;

9

Что в ней – вся жизнь, целенье ран и счастье,

В ней – Бог мирам, томящимся в огне,

И совершать, быть может, нам причастье

Водою – чище и святей вдвойне.

...Вдруг – луговина, тем же лесом пышным

Бесстрастно окаймлённая. Но вон,

Там, на опушке, как мираж, как сон,

Желанный сон – конёк далекой крыши.

Скользя по кочкам, падая в траву,

Я, не оглядываясь, брёл к порогу.

Там есть вода, там быть должна дорога!

Я не хотел понять, что наяву

Насмешкой тусклой мне судьба грозила.

Я подошёл вплотную. – Тишина...

Разрушен дом. Урочье – как могила,

Колодца нет. Дороги нет. Сосна

10

На отшибе от страшной немеречи

Да старый дуб над кровлей. Я вошёл.

Осколки, сор... кирпич от русской печи,