Претворившаяся в молоко.

И струя этой белой крови

Благодейственна и свята,

И приятна тихой корове

Её собственная теплота.

17

На июльской заре, чуть в борах

Освежит сухую, как порох,

Землю пыльную росный пар –

Отнесёт она яйца и творог

За Десну, в городок, на базар.

Тарахтят по тракту повозки...

Вот и берег; размашистый, плоский,

Пристань, техникум, блеск креста,

Вот занозно-колкие доски

Подрагивающего моста.

Город мреет в горячей хмаре.

Но так весело стать на базаре,

Где знаком ей каждый ухаб,

И, прислушиваясь то к сваре,

То к задорным шуткам баб,

То к рассказам сельчан заречных –

Простодушных, хитрых, беспечных

Подруг её школьных дней –

Усмехнуться улыбке встречной

На широких губах парней.

Сам булыжник покажется розов,

Если вслушаться в скрип обозов,

Дребезжащих по мостовой –

Мостовою с жухлым навозом,

С недовытоптанною травой.

И, подсчитывая украдкой,

В тени за книжной палаткой,

Сколько денег будет в платке –

Вспоминать корову, хатку

И дубы на родной реке.

18

Воск, растопляясь, пальцы греет,

Свеча сгибается... Вдали

Иконостас сверкает, мреет

Лазурью в золотой пыли:

Там что-то веет, льётся, реет,

Там только дух, и нет земли.

С простой кошёлкою базарной,

Всё босичком, с платком в руке,

Она на образ заалтарный

Глядит в смиренном далеке –

Глядит, как с улиц луч янтарный

Зажёг все перлы на венке.

Когда же хлынет люд на паперть –

Вдруг разверзается простор,

Лесов распластанная скатерть,

Меж них – студеный блеск озёр...

Ты здесь, Ты с нами, Дева-матерь!

Куда ни глянь – Твой омофор.

19

И вера нас не пустит, а не злоба,

На пасмурную исповедь к попу.

Он скажет нам: – Язычники вы оба,

Молящиеся первому снопу.

О, да: песок рассыпчатый и белый

И ягоды у каждого куста

Есть вечно созидаемое тело

Всемирного, предвечного Христа.

Берёзою растёт Он и кристаллом,

Он спит в земле, как руды и зерно, –

Вот почему Своею плотью звал Он

Пречистый хлеб и мудрое вино.

И в каждой искре счастья и страданья

Живых творений Своего Отца

Таится Он, распятый в мирозданье,

Единый без начала и конца.

20

Оттого с тобою рядом

Так прекрасно и блаженно

Веру радостным обрядом

Облекать в лесной тиши,

Просто, ласково и строго

Наполняя неизменной

Страстью к миру, страстью к Богу

Дней хрустальные ковши.

Где торжественно и глухо

Сторожат алтарь наш сосны,

Мы горим, как свечи духа,

В синей сказке длинных трав.

Вон затеплились другие

Той же вестью босоногой,

Те же отсветы России

В пламя чистое вобрав.

Тот огонь, духовной Русью

Возожжённый, донести мне

До сверкающего устья

Дней грядущих – помоги,

О, невидимое Солнце,

Ты, о Ком в бессонном гимне

С древних лет тоскует сердце,

По мирам чертя круги.

21

Я помню кромешную ночь: по сознанью

Как чёрный утюг провела тишина,

Разгладив последние воспоминанья, –

Все швы и рубцы неподвижного сна.

Казалось, уже ни дыханья, ни пульса...

Замкнулась душа седмиричным ключом...

Откуда ж на дне этот зов шевельнулся?

Кровь в стиснутых жилах рванулась – о чём?

Не солнце, не птицы, не люди, не страны –

Одно лишь, одно я поймал на лету:

Заржавленный скрип корабельного крана,

Лязг якорной цепи в далёком порту.

Сверкнул горизонт, и запели сирены,

Раскрыв перед сердцем другие края...

И вновь – в непробудные воды без пены,

Как в воды беспамятства, кануло "я".

22

И вот, берёт она ветвь сосны,

Цветущий аир берёт

И, с листьями папоротника скрестив,

Раскладывает на берегу.

Над полукругом срезанных ваий

Затепливаются семь свеч,

Семь восковых церковных огней,

Семь заклятий судьбы.

Долго гадает она над рекой

Здесь, в вековом бору;

Ночь. И отражает залив

Семь оранжевых звёзд.

– Ждёт тебя жизнь великой кручиною,

Страшный тебе готовит обвал:

Кто-то недобрый укрылся личиною,

Путь твой излучистый заколдовал.

Вижу – как будто кровавые заводи,

Темень кромешную... никого...

Только полоска светит на западе

Ради спасения твоего. –

Голос сорвался. Трепещет в воде

Всё семизвездье свеч,

Тихо дрожа в бездонных зрачках

Девочки-ворожеи.

– Но не страшись: минуется тёмное,

Верь мне, любимый: я не солгу,

Только мне странно: что-то огромное...

Светлые храмы на берегу...

Господи, что ж это?.. Необычайно

Знаки твои ложатся потом...

Милый, прости. Не могу. Здесь тайна.

Рано тебе узнавать о том. –

Тихо. Всё тихо. Свеча за свечой

Гаснут на берегу.

Крепко сжимает руку мою

Тёпленькая рука.

Тонко звенит комариный гуд,

Бархатный мрак вокруг...

И еле слышу здесь, у плеча:

– Кто ж ты, любимый? кто?

23

Ни грядущая тьма, ни былое

Не зальёт эти мирные дни

На извилинах чаш, где смолою

Золотятся янтарные пни.

Что звало, и звучало, и снилось –

Всё сбылось в этом старом бору,

Как подарок, как мудрость и милость,

Для которой я жил и умру.

24

На траву я упал

ниц,

Я зелёным дышал

запахом...

Стихли днём голоса

птиц:

Уже солнце текло

к западу.

В двух шагах, над песком[9]

дна,

Чуть журчала река

мерная...

Отчего ж, в глубине

сна,

Сердце сжала боль

смертная?

Разомкнулся холмов

вал,

Расступились леса

поясом:

Это – с дальних дорог[10]

звал

Длинный, длинный гудок

поезда.

И я видел – косой[11]

луч

Над дремотой лесных

заводей;

Многоярусный слой

туч

На жемчужном, сыром

западе,

Вспоминал городов

гул,

Понизовий гульбу

вольную,

Словно ветер степной

дул

В мою жизнь и судьбу

дольнюю.

Это вновь меня звал

дух

В земли новые, в дни

страстные,

И томил, и ласкал

слух

Беспредельной тоской

странствия...

25

Горше полыни, жалейки слаще[12]

Древний напев разлук и встреч:

Верить в луну над дубовою чащей,

Слушать неговоримую речь:

- Ты оттого мне и люб, что волен:

Здесь – сегодня, а завтра – там...

Что ж! Уходи недосжатым полем

С песней другой и к другим местам.

Знаю, всё знаю: горькою гарью

Дальних краёв твои думы полны...

Сердце твоё – как иван-да-марья:

Жёлтая и синяя, – две стороны.

Знаю, всё знаю: бурей и славой

Ждёт тебя будущее на земле,

Горем-злосчастьем, решёткою ржавой,

Медленным тленьем огня в золе.

В дни же свершенья заветной думы,

В радостном устье великих дней,

Вспомнишь ли мой бурелом угрюмый,

Благовест хвой у реки моей?

Что же!.. Весною, в гомоне птичьем,

В нашем привольном Брянском краю

Многие будут у хаты лесничей

Ждать, как награду, ночь мою.

Знаю – всё знаю: он будет суровым

И не похож на тебя ничем:

В долгую ночь не порадует словом,

Днём трудовым будет хмур и нем.

К вечеру, над пустынным откосом,

Буду одна молиться снопам,

Буду бродить по горючим росам,