За Тебя – моя ревность и страсть.

За Тебя – моя кровь и мой голос.

Разве душу не Ты опалил

Жгучим ветром страны полудённой,

Моё сердце не Ты ль закалил

На дороге, никем не пройдённой?

Смертной болью томлюсь и грущу, [3]

Вижу свет на бесплотном Фаворе,

Но не смею простить, не прощу

Моей Родины грешное горе.

Да, одно лишь сокровище есть

У поэта и у человека

Белой шпагой скрестить свою честь

С чёрным дулом бесчестного века.

Лишь последняя ночь тяжела:

Слишком грузно течение крови,

Слишком помнится дальняя мгла

Над кострами свободных становий...

Будь спокоен, мой вождь, господин,

Ангел, друг моих дум, будь спокоен:

Я сумею скончаться один,

Как поэт, как мужчина и воин.

1935

ХЛЕБНИКОВ

Как будто музыкант крылатый –

Невидимый владыка бури –

Мчит олимпийские раскаты

По сломанной клавиатуре.

Аккорды... лязг... И звёздный гений,

Вширь распластав крыла видений,

Вторгается, как смерть сама,

В надтреснутый сосуд ума.

Быт скуден: койка, стол со стулом.

Но всё равно: он витязь, воин;

Ведь через сердце мчатся с гулом

Орудия грядущих боен.

Галлюцинант... глаза – как дети...

Он не жилец на этом свете,

Но он открыл возврат времён,

Он вычислил рычаг племён.

Тавриз, Баку, Москва, Царицын

Выплевывают оборванца

В бездомье, в путь, в вагон, к станицам,

Где ветр дикарский кружит в танце,

Где расы крепли на просторе:

Там, от азийских плоскогорий,

Снегов колебля бахрому,

Несутся демоны к нему.

Сквозь гик шаманов, бубны, кольца,

Всё перепугав, ловит око

Тропу бредущих богомольцев

К святыням вечного Востока.

Как феникс русского пожара

ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА

Он призван стать – по воле "ка"! [4]

И в этом – Вышнего рука.

А мир-то пуст... А жизнь морозна...

А голод точит, нудит, ноет.

О голод, смерть, защитник грозный

От рож и плясок паранойи!

Исправить замысел безумный

Лишь ты могла б рукой бесшумной.

Избавь от будущих скорбей:

Сосуд надтреснутый разбей.

1940

МОГИЛА М. ВОЛОШИНА [5]

Прибрежный холм – его надгробный храм:

Простой, несокрушимый, строгий.

Он спит, как жил: открытый всем ветрам

И видимый с любой дороги. [6]

Ограды нет. И нет ненужных плит.

Земли наперсник неподкупный,

Как жил он здесь, так ныне чутко спит,

Всем голосам её доступный.

Свисти же, ветер. Пой, свободный вал,

В просторах синих песнью строгой:

Он в ваших хорах мощных узнавал

Открытые реченья Бога.

Своею жизнью он учил – не чтить

Преград, нагроможденных веком,

В дни мятежей не гражданином быть,

Не воином, но человеком.[7]

С душою страстной, как степной костёр,

И с сердцем, плачущим от боли,

Он песню слил с полынным духом гор,

С запевом вьюги в Диком поле.

И судьбы правы, что одна полынь

Сны гробовые осенила,

Что лишь ветрам, гудящим из пустынь,

Внимает вольная могила.

1935(?)

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Судя по черновым записям, в задуманный, но незаконченный цикл

должны были также войти, по замыслу Д. Андреева, стихотворения о Рылееве,

Пушкине, Лермонтове, Гоголе, Достоевском, Гаршине, Л. Н. Толстом, Л. Н.

Андрееве, Блоке, Есенине, Маяковском, Цветаевой.

[2] Эпиграф из стихотворения М.А. Волошина "На дне преисподней"

(1922).

[3] "Смертной болью..." и далее – перифраз строк:

"Вижу свет на горе Фаворе

И безумно тоскую я..."

из стихотворения Н.С. Гумилёва "Я не прожил, а протомился..."

(1916).

[4] ПРАВИТЕЛЕМ ЗЕМНОГО ШАРА... – В стихотворном "Воззвании

председателей земного шара" (1917) Хлебников писал:

"...мы нацепили на свои лбы

Дикие венки Правителей земного шара".

"Ка" – повесть (1915) В.В. Хлебникова; Ка в египетской мифологии –

один из элементов человеческой сущности, второе "я".

[5] Согласно воле поэта, он похоронен на вершине горы Кучук-Енишар в

Коктебеле. В. М. Василенко вспоминал, что Д. Андреев "примерно за три

года до смерти М. А. Волошина был у него в Крыму, откуда привез

стихотворение "Дом поэта", которым мы зачитывались, и другие

стихотворения Волошина, которые мы переписывали". По мнению А. А.

Андреевой, " это сообщение Виктора Михайловича Василенко ошибочно. Даниил

Леонидович рассказывал мне иначе, летом 1931 года он встретил в Москве,

на улице, Максимилиана Александровича Волошина и, преодолев на этот раз

свойственную ему болезненную застенчивость, подошёл к нему и

представился. Совершенно понятно, что встречен он был Максимилианом

Александровичем с полным дружелюбием, радостью и тут же приглашён в

Коктебель. Но этим летом у Д. А. денег не было совсем, а на следующий год

Волошина уже не было в живых. Но произведения его, конечно, привозили из

Крыма, переписывали и читали. Я хорошо помню вечер <...> после

возвращения Д. А с фронта, когда к нам пришел сияющий В. М. Василенко и,

"захлёбываясь" от восторга, читал "Владимирскую Богоматерь", причём читал

наизусть".

[6] Аллюзия из стихотворения Волошина "Дом поэта" (1926):

Дверь отперта. Переступи порог.

Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.

В прохладных кельях, беленных известкой,

Вздыхает ветр...

[7] Перифраз строки из стихотворения Волошина "Доблесть поэта (Поэту

революции)" (1925): "В дни революции быть Человеком, а не Гражданином..."

Даниил Андреев

Королева Кримгильда

Незавершённая поэма

1

В былые дни бургундской славы

В старинном Вормсе я жила, [2]

И у окна подобный травам

Зеленоватый плащ ткала.

И белый парус дней девичьих,

И вёсен пар, и лета зной

Сменялись в дальнем плеске птичьем

Над долами страны родной.

О Нибелунгах царстве тайном

Пел миннезингер часто мне,

О рыцаре необычайном

На белом солнечном коне;

Чья мощь и слава обагрила

Стезю вдоль городов и чащ...

Певцу я молча подарила

В награду златотканый плащ.

И волновали тайной строгой

Мне душу, точно лёгкий хмель,

За Рейном пыльная дорога

И глушь незнаемых земель...

- Ты обошёл моря и сушу,

Грусть обо мне тебя влекла –

Приди ж, – я здесь, я плоть и душу

Тебе, как чашу, сберегла.

2. ЗИГФРИД

В глубоких низинах гнездится туман,

Потоки гремят в лесу...

Свободно ступает меж диких полян

Мой конь в траву и росу.

. . . . . . . . . . . .

О гордом Вормсе песнь высока,

Его короли – орлы,

О нём мою душу томит тоска

Острей клинка и стрелы.

Зачем мне пропел захожий певец

Про лилию в замке том,

О сердце, как драгоценный ларец,

О взоре её голубом?

И реки, и тучи, и снег, и лёд

Теперь о нём говорят,

И <...> в крови звенит и поёт

Его невидимый яд.

Да будет же неуклонен и прост

Итог моей славы там:

Как перед гостем опустят мост,

И выйдет король к вратам.

Солнце, отец мой! благослови

Этот голос в крови,

Асов[3] и ангелов призови

В день тот на пир любви.

3

Тот,

о ком миннезингер пел,

Въезжает под трубный клик;

Плащ его бел, конь его бел,

Слепящ

рыцарский лик.

В светлице своей у окна

Встала в огне:

То ль – в глубине