5. Титурэль

6. «Мне радостно обнять чеканкой строк...»

Примечания

ПАЛЕСТИНСКАЯ МЕЛОДИЯ

Гладит предутренний ветер вечно-священные камни.

Над Галилеею грустной руки воздел муэдзин.

Лижет бесшумное время прах Вифлеема и Канны,

И с минаретов вечерних слышно: Алла-иль-Алла.

Розовым встанут миражем храмы и рощи Дамаска,

Жены под светлой чадрою нижут сапфир и опал.

Лишь набегающий ветер, волн благосклонная ласка...

Смолкли призывные трубы Ангела, Льва и Орла[1].

Но, как и прежде, задумчивы те же рыбацкие мрежи,

Дремлют гроба крестоносцев, миррой и кедром дыша,

И разноликие толпы молятся снова и снова,

К плитам Господнего Гроба с моря и суши спеша.

1930-е

СЕРЕБРЯНАЯ НОЧЬ ПРОРОКА [2]

Над белоснежною Меккою –

гибкой планеты хвост,

Дух песков накалённых

и острых могучих звёзд.

Звёзды вонзают в душу

тысячи звонких жал....

Благоговейный трепет

сердце пророка сжал.

Слышится ближе, ближе

шум непомерных крыл:

Конь с человеческим ликом

россыпи неба скрыл;

Грива – белыми волнами, сам он – словно туман;

Имя коню – Молния,

эль-Бохран.

Мчит пророка на север десятикрылый гонец,

Хлещет сирийский ветер,

душит, и наконец,

Весь запылён пустынею,

сполохами палим,

Сходит ночной наездник

в спящий Иерусалим.

В уединённом храме

ждут Моисей и Христос,

Вместе молятся трое

до предрассветных рос.

И в выси, откуда Солнце

чуть видимо, как роса,

Конь ездока возносит

на Первые Небеса.

Иерархии гигантские ширятся впереди:

Между очами ангела – тысяча дней пути...

Но на последнее Небо глагол непреклонный звал:

Скрывают лицо Аллаха

семьдесят покрывал,

И за покрывалами – голос, как ста водопадов шум,

Как опоясанный громом

и молниями

самум:

- Восстань и гряди, избранник, вдоль всех городов и стран,

Провозглашай народам

Мой истинный Аль-Коран! –

Головокруженье... омут...

отпрянувшие Небеса,

Звёзды, летящие вверх... Гаснущие голоса...

Толща холодных туч...

Старый кирпич

стен...

Ещё не остывшее ложе

и плоти свинцовый плен.

По-прежнему бдит над Меккой

белой кометы хвост,

Дух песков остывающих

и острых могучих звёзд.

1933

* * *

Я уходил за городскую стражу,

С моим народом навсегда порвав.

Навстречу степь желтела низким кряжем

И духом злым сухих и жёстких трав.

Ты умоляла, стискивала руки,

Но ты ль могла меня остановить?

Я шёл на подвиг, на венец, на муки,

Я цепи рвал, а ты была – лишь нить!

Я говорил, что лишь духовный воин

Узрит Мицор[3], где царствует Аллах,

Что, бросив всё, я сделаюсь достоин

С Ним говорить в пустыне на скалах.

– – – – – – – – – – –

И вот, со скал слежу я караваны,

Теченье солнц и смену быстрых лун;

Я вслушался в протяжный ритм Корана

И в письмена благочестивых сунн[4].

Постом, молитвами, бессонным бденьем

Я похоть чувств попрал и укротил,

Врата души раскрыл святым виденьям,

Чертог ума – наитью горних сил.

Но властелин блаженного Мицора,

Господь, не принял пламенную дань:

Безгласно небо, безответны горы,

И та же жажда жжёт мою гортань.

– – – – – – – – – – –

Я проходил сквозь городскую стражу,

Мой дерзкий подвиг в страхе оборвав.

Степь назади серела низким кряжем

И духом злым сухих и жёстких трав.

Я умолял, я звал, ломая руки,

Тебя, единственную, что любил,

И зов мой гас, и разбивались звуки

О мрамор памятников и могил.

Ты позвала – зачем же я отвергнул?

Ты умерла – я всё ещё живу...

Господь любви! Куда ж Твой раб неверный

Опустит праздную главу?

1935

БАР-ИЕГУДА ПРАЖСКИЙ [5]

Ветер свищет и гуляет сквозь чердак.

На гвозде чернеет тощий лапсердак.

Жизнь – как гноище. Острупела душа,

Скрипка сломана и сын похоронён...

Каждый вечер, возвращаясь без гроша,

Я, как Иов прокажённый, заклеймён.

Даже дети сквозь кухонный гам и чад

"Вон, явился Богом прОклятый!" – кричат.

И за милостыней рынком семеня,

Гневом Вышнего терзаем и травим,

Я кусаю руку, бьющую меня,

Как бичуемый пророком Мицраим[6].

А в колодце полутёмного двора –

Драки, крики, перебранка до утра.

Разверну ли со смирением Талмуд –

Мудрость праотцев строга и холодна:

Точно факелоносители идут

С чёрным пламенем святые письмена.

И тогда я тайну тайн, врата ворот,

Разворачиваю книгу Сефирот[7].

К зыби символов в двоящемся стихе

Приникаю, как к целебному ключу,

Имя Господа миров – Йод – хэ – вов – хэ[8] –

Онемевшими устами лепечу.

Так сегодня я забылся, и во сне,

Вот, виденье громовое было мне.

Видел я одновременно все края,

Всё, что было и что будет впереди...

Синим сводом распростёрт над миром Я,

Солнце белое горит в моей груди.

Мириады светоносных моих рук

Простираются в волнующийся круг,

Свет и жар – неистощимые дары –

Мечет сердце, как бушующий костёр,

И, рождаясь, многоцветные миры

Улетают в раздвигаемый простор...

Я проснулся, полумёртвый. Тьма везде.

Лапсердак висит, как тряпка, на гвозде.

1935

ТИТУРЭЛЬ [9]

1

- Кто ты, мальчик? куда?.. Твои волосы

Нежней королевского золота,

Тебе пажом надо стать...

Отчего ты один? Где мать?

- Титурэль моё имя. Я вышел,

Когда рассказал мне дед

О песне: он сам её слышал

И прекраснее в мире нет.

Ту песню ангелы пели

В Сальватэрре, земле святой...

Нет на свете другой мне цели,

Как дорога

к стране

той.

- Ты ошибся, дитя. Туда

Надо плыть по многим морям.

Попадают даже суда

То к пиратам, то к дикарям;

А когда каравелла в шторм

На подводной рухнет скале –

Яйца чаек, единственный корм,

Испечёшь ты в тёплой золе.

Но нечего будет пить,

И когда оборвется нить,

Ты обрадуешься концу.

Возвращайся ж, дитя, к отцу.

Меняются годы, несутся года и года,

Мужает упорство, духовная крепнет страда,

И встречные птицы с небесным лучом на крыле

Всё дальше и дальше манят его в путь по земле.

2

- Кто ты, юноша? и куда?

Благородна

твоя стать,

Твои тонкие руки не знают труда,

Тебе надо рыцарем стать!

- Мне не надо быть рыцарем. В рубище сером,

Как Спаситель ходил по земле,

Я достигну скорей Сальватэрры

В этом мире, лежащем во зле.

- В Сальватэрру путь долог и крут.

Далека твоя цель, – не дойти!

Византийцы в рабы продадут,

Сарацины[10] убьют по пути.

- Но не знаю другой я цели;

Невозможен мне путь иной.

Помолись о рабе Титурэле,

О дороге его земной.

Меняются страны, несутся года и года,

Встают из-за моря империи и города,

И плачутся ветры, и волны бушуют во мгле

О пламенном хоре, которого нет на земле.

3

- Без оружия?! Путник, зачем

Ты бредёшь в эту степь один?

Азра пала, пал Вифлеем,

По пятам спешит Саладин![11]

- Но к неверным проникну легче я

Без оружия и щита.

Да будут щитом мне вера моя,

Смирение и нищета.

- Э, мы тоже верили прежде,

Пока от бед и утрат

Нас хранило, подобно надежде,

Имя Конрада Монферрат[12].

Но погиб он – и пламень веры

Победы нам не стяжал:

Оттеснены тамплиеры,

И Тевтонский орден[13] – бежал.

Меняется время, несутся года и года,