Там, в глубине других миров,

Я, как расплату искупляющую,

Как воскресенье, ждать готов.

Люблю тебя любовью раненою,

Как не умел любить тогда,

В ту нашу юность затуманенную,

В непоправимые года.

1950

16. СО СВЕЧОЙ

Летопись сердца у жёлтой свечи

Долго читаю в тиши,

В грани стиха собираю лучи

Перегоревшей души.

Но наползает, как тень, на кристалл

Мрак недосказанных лет:

Вьюга – клинок – непроглядный квартал

Поздний, свинцовый рассвет...

Да: Весовщик нелюдим и суров,

Плата за кровь – дорога:

Нож мой, отточен с обоих концов,

Ранит меня, как врага.

Будь навсегда моим Городом скрыт,

Перечень зол роковых!

Только наполнит непонятый стыд

Этот тоскующий стих.

В летопись сердца страницу ещё

Чётким пером запиши:

Пеплом позора оплаченный счёт

Опустошённой души.

1933

17

Вина – во мне. Я предал сам

Твоим подземным чудесам

Дар первородства,

Сам зачеркнул – когда-то мне

Назначенные в вышине

Века господства.

Беспечный мальчик, я ступил

За Рубикон кромешных сил,

Где смерть – услада,

Где величайшее из благ –

Развеять свой духовный прах

В трясинах ада.

Я полюбил твоих снегов

Лукавый смерч, скользящий зов

И лёгкость пуха,

Я сам отрёкся от венца

Во имя страстного конца

Души и духа.

Из камня улиц я исторг

Псалом Блуднице, и восторг

Был в этом гимне.

Дерзну ль теперь взывать к Христу:

Дай искупить измену ту,

Жить помоги мне?

1950

18. ДВЕНАДЦАТЬ ЕВАНГЕЛИЙ [28]

Свежий вечер. Старый переулок,

Дряхлая церковушка, огни...

Там тепло, там медленен и гулок

Голос службы, как в былые дни.

Не войти ли?.. О, я знаю, знаю:

Литургией не развеять грусть,

Не вернуться к преданному раю

Тропарём, знакомым наизусть.

В самом детском, жалком, горьком всхлипе

Бесприютность вот такая есть...

Загляну-ка. –

Что это?.. Протяжный

Глагол священника, – а там, вдали,

Из сумрака веков безликих

Щемяще замирает весть:

– Толико время с вами есмь,

И не познал Меня, Филиппе. –

...Шумит Кедрон холодной водовертью.

Спит Гефсимания, и резок ветр ночной...

– Прискорбна есть душа Моя до смерти;

Побудьте здесь

и бодрствуйте со Мной. –

Но плотный сон гнетёт и давит вежды,

Сочится в мозг, отяжеляет плоть;

Усилием немыслимой надежды

Соблазна не перебороть, –

Не встать, не крикнуть...

Из дремоты тяжкой

Не различить Его кровавых слез...

Боренье смертное, мольба о чаше

Едва доносится... Христос!

Века идут, а дрёма та же, та же,

Как в той евангельской глуши...

Освободи хоть Ты от стражи!

Печать на духе разреши!

Но поздно: Он сам уже скован,

Поруган

и приведён.

Вторгается крик – Виновен! –

В преторию и синедрион.

На дворе – полночь серая

Кутает груды дров;

Тускло панцири легионеров

Вспыхивают у костров.

Истерзанного, полуголого

Выталкивают на крыльцо,

Бьют палками,

ударяют в голову,

Плюют в глаза и лицо;

И к правителю Иудеи

Влекут по камням двора...

Отвернувшийся Пётр греется,

Зябко вздрагивая, у костра.

Пляшут, рдеют, вьются искры,

Ворожит бесовский круг...

Где-то рядом, за стеной, близко,

Петух прокричал вдруг.

И покрылся лоб

потом,

Замер на устах

стон...

Ты услышал? Ты вспомнил? понял?

И, заплакавши горько,

пошёл вон.

И в измене он сберёг совесть,

Срам предательства не тая.

Он дерзал ещё прекословить

Ложной гордости. – Так. А я?

Но уже и справа, и слева,

Торопящая суд к концу

Чернь, пьянимая лютым гневом,

Течёт к правительственному дворцу.

И уже и слева, и справа,

В зное утреннем и в тени,

Древний клич мировой державы,

Крови требующей искони:

– Варавву! Варавву!

– Отпусти к празднику!

– Освободи узника!

– Иисуса – распни!

– Игэмон, распни!.. –

– Не повинен есмь

в крови праведника.

Вы – узрите!.. –

Уже всенародно, пред всевидящим солнцем,

Руки умыл Пилат.

Уже Иуда швыряет червонцы

Об пол священнических палат;

Уже саддукеи, старейшины, судьи

С весёлыми лицами сели за стол,

И вопль народа "Да проклят будет!"

Сменяется шагом гудящих толп –

Все в гору, в гору, где, лиловея,

Закат безумного дня зачах,

И тёмный Симон из Киринеи

Громоздкий крест несёт на плечах.

- И будто чёрное дуновенье

По содрогнувшейся прошло толпе.

Огни потухли. В отдаленье,

На правом клиросе, хор запел.

Он пел про воинов, у подножья

Бросавших кости, о ризах Христа,

Что раньше выткала Матерь Божья,

Здесь же плачущая у креста.

Уж над Голгофою тени ночи

Заметались в горьком бреду...

Он вручил Себя воле Отчей

И, воззвав,

испустил дух. –

Свежесть улиц брызнула в лицо мне.

Век Двадцатый, битвы класс на класс...

Прохожу, не видя и не помня,

Вдоль пустынных, серых автотрасс.

Прохожу со свечкою зажжённой,

Но не так, как мальчик, – не в руке –

С нежной искрой веры, сбережённой

В самом тихом, тайном тайнике.

Умеряя смертную кручину,

Не для кар, не к власти, не к суду,

Вот теперь нисходит Он в пучину –

К мириадам, стонущим в аду.

А в саду таинственном, у гроба,

Стража спит, глуха и тяжела,

Только дрожь предутреннего зноба

Холодит огромные тела.

1931-1951

19. ИЗ ПОГИБШЕЙ РУКОПИСИ [29]

Без небесных хоров, без видений

Дни и ночи тесны, как в гробу...

Боже! Не от смерти – от падений

Защити бесправную судьбу.

Чтоб, истерзан суетой и смутой,

Без любви, без подвига, без сил,

Я стеной постыдного уюта

В день грозы себя не оградил;

Чтоб, дымясь по выжженным оврагам

И переступая чрез тела,

Мгла войны непоправимым мраком

Мечущийся ум не залила;

Научи – напевы те, что ночью

Создавать повелеваешь Ты –

В щель, непредугаданную зодчим,

Для столетней прятать немоты.

Помоги – как чудного венчанья

Ждать бесцельной гибели своей,

Сохранив лишь медный крест молчанья

Честь и долг поэта наших дней.

Если же пойму я, что довольно,

Что не будет Твоего гонца,

Отврати меня от добровольной

Пули из тяжелого свинца.

1937

20

С бдящими бодрствует Ангел. – Не спи:

Полночь раздвинет и слух твой, и зренье.

Вот зазвучал от вершин в отдаленье

Колокол на золоченой цепи.

Узник, ты волен! Исполнился час:

Это проходят в Саду Совершенных

Братья-водители тёмных и пленных,

Чтобы молиться о каждом из нас.

Каждый из них по земле проходил,

Ведал, как мы, истязанья и жажду, –

Это – святые, рожденные дважды

И вознесённые к Господу Сил.

Медленно в голубоватую тьму

Тают клубы озарённого дыма...

Белый собор в ледниках. Серафимы

С пеньем восходят и сходят к нему.

Кровь ли алеет в живом хрустале?

Рдеют дары ли на белом престоле?..

- Братья едины в светящейся воле –

Волю Пославшего длить на земле.

Каждый идёт – и бросает цветы

В дремлющий дол с голубого отрога,

И опускаются лилии Бога

В бдение наше, и в сон, и в мечты.

1936

21. ЗВЕЗДА МОРЕЙ [30]

Нет, не Тому, Кто в блещущем уборе