И последний, кто был мне другом,

Отошел, опустив глаза.

Лже-апостолом

и лже-магом,

Окружён пугливой молвой,

Прохожу размеренным шагом

С гордо поднятой головой.

Брезжит день на глухом изгибе.

Время – третьему петуху.

Вейся ж, вейся, тропа, в погибель,

К непрощающемуся греху.

1926-1950

10

Я в двадцать лет бродил, как умерший.

Я созерцал, как вороньё

Тревожный грай подъемлет в сумерках

Во имя гневное твоё.

Огни пивных за Красной Преснею,

Дворы и каждое жильё

Нестройной громыхали песнею

Во имя смутное твоё.

В глуши Рогожской и Лефортова

Сверкало финок остриё

По гнездам города, простертого

Во имя грозное твоё.

По пустырям Дорогомилова

Горланило хулиганьё

Со взвизгом посвиста бескрылого

Во имя страшное твоё.

Кожевниками и Басманными

Качало пьяных забытьё

Ночами злыми и туманными

Во имя тусклое твоё.

И всюду: стойлами рабочими,

В дыму трущоб, в чаду квартир,

Клубился, вился, рвался клочьями

Тебе покорствующий мир.

1927-1950

11. ЭРИНИИ [25]

I

В тот вечер багровость заката

Я встретил, как пурпур конца.

С эстрады, беснуясь, стаккато

Бряцало, как звон бубенца;

В оранжевой призме токая

Ломался танцующий зал,

Но скорбь моя крепла – такая,

Что горшей тоски я не знал.

То рвались последние звенья

Любви, осквернённой дотла,

И удаль, и мука схожденья

Предательской лестницей зла;

И та, что над каждым губимым

Склоняется – смерти помочь...

И замысел, тлевший рубином

На эту проклятую ночь.

И, будто бой сердца услышав.

Осёкся неистовый альт,

Когда я без спутников вышел

На снежный и тихий асфальт.

Двойных фонарей отпечаток

Качался у белых излук,

И чёрная замша перчаток

Была только маской для рук.

Одиннадцать!.. Сладкий огонь я

Почувствовал десятикрат

От знанья, что стиснут ладонью

Мой верный, отточенный брат;

От знанья, что ложь лицедейства

Подводит меня к рубежу,

И в том, что ступенью злодейства

Я к царству её нисхожу.

II

Поздно. Каток, по-ребячьи, оркестрами

Дует в смешную дуду.

Резвые "нурмисы"[26]

гранями острыми

С шорохом мчатся по льду.

Мир незапятнанный

звонкими призраками

В белых аллеях возник,

И мимоходом у парковой изгороди

Приостанавливаюсь

на миг.

Эта минута –

про юность влюблённую

В снежном её хрустале,

Про чёрную шапочку с верхом зелёным.

Про голос, любимейший на земле...

– Прочь! –

Вдаль... В снег... В ночь...

Мутное небо над головой...

Сощуренные глаза –

Нацеливаемый удар – – –

III

...Напрасно он ждал подарка!

У ненависти – свой долг!

...Все пусто в аллеях парка,

И крик, прозвучав, смолк.

Дух ночи пьян ворожбою,

Пьянящ и лукав, чуть тал...

Над дальним катком гобои

Заныли, как встарь, "Байкал".

Ладони в огне. – Я ранен?

Нет трепета, страха нет.

Но тишью враждебной странен

Свидетель злодейства – снег.

IV

А у катка – над огнями, плакатами,

Льются валторны, и там

Вальсов медлительных ритмы крылатые

Вспархивают

по пятам.

Нет, не в судилищном пурпуре, – в инее,

Лёгком, как пух тополей,

Гонят и гонят напевы – эринии

В глубь ледяных аллей.

- Помнишь ли?.. вспомни! вечер сиреневый

В давние времена,

Шум многоводного ливня весеннего,

Льющийся в зал из окна;

Это – к грядущему, к радости, к мужеству[27]

Слушал ты плещущий зов...

Кружится, кружится, кружится, кружится

Медленный вихрь лепестков –

- Помню! Молчите! –

Но снежной пустынею,

Радостный, мирный, простой,

Гонит напев, роковой как эринии,

Юной своей чистотой.

Боже. – Те годы, как в золоте, выбили

В сердце Твой знак навсегда...

Помню – и всё предаю ради гибели, –

Горя, – убийства, – стыда.

1926-1950

12. НЕ ДУГГУР ЛИ?

Духовной похотью томим,

Червём клубящимся терзаем,

Брёл по урочищам нагим

Я в поисках за нижним краем.

Никто не знал, что груз греха

Нести привык я, успокоясь;

Что смертной тишиной тиха

Полураздавленная совесть.

Я брёл сквозь низость и позор,

Не слыша мук ничьих, ни стонов,

И различал мой тусклый взор

Лишь тусклые глаза притонов.

Дар человека – звуки слов –

Утратив ради страстной дрожи,

Из-под ворот, из-за углов

Клубились, ухмыляясь, рожи.

Они вползали в окна, в дверь,

И каждый извивался прядью,

И каждый полз, нагой как зверь,

Навстречу братскому исчадью.

И жажда тошная росла:

Вот так же биться в струях пыли,

Забыть, что были два крыла,

Как эти скопища забыли.

Нет, глубже! ниже! В тот испод,

Куда не смеют даже клочья,

Где гаснет время, гаснет счет,

Где никакого средоточья.

1950

13

Не из хроник столетий, не из дымки преданья

Это жгучее знанье разрушающих сил.

Сам я черпал из духа

этот опыт восстанья,

Терпкий оцет паденья

добровольно вкусил.

И, проплыв Ахероном к мировому низовью,

В лабиринте открыл я

предпоследнюю дверь:

Оттого – этот тяжкий

стих, сочащийся кровью,

Стих, влачащийся к дому,

как израненный зверь.

Плачь, Великое Сердце необъятной вселенной,

Плачь, родник состраданья беспредельного, – плачь.

Плачь о жалобных сонмищах,

о темницах геенны,

Где несчастнее пленников сам тюремщик – палач.

Плачь, Великое Сердце, о бездомных скорлупах,

Чей удел невозвратный

мог быть строг и велик;

О мятущихся хлопьях на последних уступах,

Обо всех, утерявших

человеческий лик!

Глубочайшая тайна – попущенье Господне

Мировому страданью и могуществу зла:

Не зажгутся созвездья в глубине преисподней

И секира возмездья

не разрубит узла.

Плачет клир серафимов, стонут в безднах химеры,

Воют звери-стихии в круговой ворожбе,

И ни совесть, ни разум – только жгучая вера

Чует дальнюю правду

в непроглядной судьбе.

1950

14. ПРОБУЖДЕНИЕ

Я не помню, кто отпер засовы:

Нет, не ангел, не ты, не я сам,

Только ветер пустынный и новый

Пробежал по моим волосам.

Выхожу на безлюдные стогны.

Облик города мёртв, как погост.

В этажах затененные окна

Слепо смотрят на крыши и мост.

И всё тише в предместиях дальних,

Всё печальней поют поезда:

Есть укор в их сигналах прощальных,

Удаляющихся навсегда.

Уж метель не засыплет венками,

Не заискрятся пеной ковши:

Будто режущий гранями камень

Кем-то вынут из сонной души.

Ни надежды. Ни страсти. Ни злобы.

Мир вам, годы без гроз, без огня!

Здравствуй, едкая горечь озноба,

Ранний вестник свинцового дня.

1950

15. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ

(Последнее)

Ты ждёшь меня в пустыню каменную,

Где правит падший серафим,

И путь твой, сквозь миры беспламенные,

Для нас, живых, непредставим.

Есть преступленья недосказанные,

Из серого, как пепел, льда.

Есть нити судеб, неразвязанные

Нигде, – никем, – и никогда.

Пойдём ли мы тропою суженою

Вдоль нижних бездн плечом к плечу –

Какою откуплюсь жемчужиною?

Каким талантом заплачу?

Но эту встречу устрашающую