Весь бунт, весь морок;
Безумных лет кромешный жар
И путеводный свет Стожар
В любой секунде
Тех непроглядных, вьюжных дней,
Да вспыхнет гимном перед Ней
Твой De profundis.
Пусть странен, режущ и угрюм
Деяний, вымыслов и дум
Звучащий слиток.
Кто понял высший твой расчёт,
Тот с бережливостью прочтёт
Сказ мук и пыток.
И пусть глумится суд людской
Над непонятною тоской
И тёмной славой:
Твой сказ дойдет до тех, кто был
Слепим не отблеском светил.
Но адской лавой.
1950
2. РОМАНТИЧЕСКИЙ ЗАПЕВ
Без герба, без знамени, без свиты,
Без заклятых знаков на броне
Через топь Народной Афродиты
Я летел на ржущем скакуне.
Я летел – и только факел смольный
Как ножом выкраивал из тьмы
Клочья, пряди, – хлопья жизни дольной,
Но ещё разумные, как мы.
Ты ль меня с подземной цитадели
Кружевницей Ночи позвала,
Завихряла тонкие метели,
В дни дождей двоила зеркала?
Разве голос твой тысячешумный
Мог бы звать виолой снеговой,
Как напев погибели безумной.
Разве – твой?
Что ты знаешь о подземных перлах,
Чьей игре смеется госпожа, –
Ты, соблазн у первого из первых
Рубежа?
О богах мятежного надира,
О заветах чёрной чистоты
Что, каросса, мутный сколок мира,
Знаешь ты?!
Дальше, ниже!.. Где, за Ахероном,
Охраняя девственный приют,
Кружат луны в траурных коронах
И поют, волшебные, поют!
Где морей свинцовых и чугунных
Глухо бьёт размеренный спондэй –
Глубже! в хаос! ниже всех подлунных,
К ней! Лишь – к ней!
1926-1950
3. ИЗМЕНА
Как горестно взмывает на простор
чуть лунный
Гудков за горизонтом перебор
трехструнный!
Сонь улиц обезлюдевших опять
туманна...
Как сладко нелюбимую обнять,
как странно.
Как сладостно шептать ей в снеговой
вселенной
Признаний очарованных весь строй
священный,
Когда-то для возлюбленной моей,
когда-то,
Так искренно сплетённый из лучей,
так свято...
Глаза эти, и косы, и черты,
и губы
Не святы, не заветны для мечты,
не любы,
Но – любо, что умолкла над судьбой
осанна...
Кощунствовать любовью и тобой
так странно.
А завтра будет празднество с другой,
и в каждой –
Незримая, влекущая тоской
и жаждой...
Как горько заблудился в снеговом
дворце я,
В преддверье заколдованном твоём,
Цирцея[22].
1927-1951
4. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ
(Третье)
Я любил тебя горчайшею из дружб
за то,
Что никто ещё не понял наших душ –
никто.
Эти мутные ночные небеса,
ветра,
Диски желтых циферблатов в три часа
утра,
Нелюдимые капели, гуд перил,
мосты, –
Эту музыку апреля так любил
лишь ты.
Я признал тебя за то, что ты, родной,
как брат,
Понял чувственной любовью – роковой
наш град,
И за то, что его страстный и живой
гранит
Наших рук прикосновенье под пургой
хранит.
Я любил тебя за поздние огни
в домах,
За отметивший ночные наши дни
размах,
За наш иней по аллеям, где мы шли,
друзья,
И за то, что был лелеем ты Москвой,
как я, –
За угрюмые урочища в глухой
глуши,
И за молодость порочную хмельной
души...
1951
5
Мчатся гимны, звенят
метрами,
Порошит вихревой
снег...
Взвит метелями, смят
ветрами
Мой короткий, мой злой
век.
Засмотрюсь в зеркала
чёрные,
В блеск кромешный твоих
риз:
Вижу пики вершин
горные,
Опрокинутые зубцом
вниз.
В чёрном зеркале снуют
факелы,
Там зияет сквозь ночь
ночь,
В чёрных масках поют
ангелы.
Отражаемые
точь-в-точь.
В чёрной маске, твоим
вестником
Прохожу в снеговой
свист,
Пьян раденьями, полн
песнями,
Чёрною чистотой
чист.
1927-1950
6. ЕЁ ГОЛОС [23]
- Не пробуй разъять изощренною мыслью
Мой двойственный образ: в нём солнце и тьма.
Своих отражений сама не исчислю.
Покорных созвездий не помню сама.
Дремала я встарь на высотах нетленных,
Над волнами бурных и плавных времён,
Где струнные хоры летящих вселенных
Баюкали мой упоительный сон.
Но вот зазвенел, как молящая лира,
Из пропасти смутной мерцая вдали,
Мне голос таинственный вашего мира,
Призыв славословящий вашей земли.
И я отстранила мечи Ориона[24],
Сверкавшие стражами в мой эмпирей,
Я бурей сошла от небесного трона
Для славы другой – и других алтарей.
Приди же. Я здесь... Не мирское познанье –
Премудрость геенны вручу тебе я
В блаженном покое на дне мирозданья,
Глубоко под распрями волн бытия.
Я – та же для всех, кто последней победой
Убийством души погасил свою высь...
Приди же! Я здесь! Мой напиток изведай,
Глубинами чёрных зеркал насладись.
1932-1951
7. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ
(Четвёртое)
Исподний мир – двойник столицы –
До лиловатых туч восстав,
Манил нас, облекаясь в лица
Нагих мостов, пустых застав.
Мы полюбили горькой болью
Ночной ледок весенних луж,
Тоску и удаль своеволья
И реки, чёрные как тушь.
Кто нам в глаза глядел так хмуро
Сквозь городские двойники:
Царица ль страшного Дуггура?
Владыка ль дьявольской реки?
И камень зыбких лестниц мрака
Шатнулся под твоей ногой:
Ты канул – и не будет знака
Из рвов, затянутых пургой.
Лишь иногда, пронзив ознобом,
Казня позором жизнь мою,
Мелькнёт мне встреча – там, за гробом,
В непредугаданном краю:
Когда, бескрылы и безглавы,
Мы вступим вместе, ты и я,
Пройдя последний столб заставы,
На мост у рек небытия.
1941-1950
8. «ТЁМНЫЕ ГРЁЗЫ ОКОВЫВАТЬ МЕТРОМ»
(Гумилёв)
...Ты с башни лиловой сходила
В плаще векового преданья,
А в улицах, в ночи свиданья,
Как оттепель, стлалась у ног,
Сулила, звала и грозила
И стужей, и вечной изменой,
С бездонных окраин вселенной
Сверкая, как звёздный клинок.
И имя твое возглашали
Напевом то нежным, то грубым
Вокзалов пустынные трубы –
Сигналы окружных дорог,
И плакали в чёрные дали,
И ластились под небесами,
И выли бездомными псами –
В погибель скликающий рог.
И сладостно было – утратам
Шептать оправданье, как счастью,
И праздновать горем и страстью
С тобою одной торжество,
И имя твое до заката
Оковывать сумрачным метром,
И душу развеивать ветром
У башни дворца твоего.
Но стыли его амбразуры,
Как крылья распластавший кондор,
И ярусов мраморный контур,
Откинувшись, рос к облакам...
И я пробуждался; и хмурый
Рассвет проползал в мои двери,
Сгоняя туманы поверий
Назад, к догорающим снам.
. . . . . . . . . . . . .
1932
9
Дух мой выкорчеван. Всё мало.
Мысль отравлена. Кровь – в огне.
Будто Ад огневое жало
В ткань душевную
вонзил
мне.
Только смертная крепнет злоба.
Только мысль о тебе, дрожа,
Хлещет разум бичом озноба,
Сладострастием мятежа.
Долг осмеян. Завет – поруган.
Стихли плачущие голоса,