Хлябь рванулась в расщелины веры,

Вихрь, да снежная плещет гроза,

Фиолетовый плащ Эфемеры[14]

Ослепительно хлещет в глаза.

Этой горькой и страшной отраде

Нету равных в подлунном краю!

Ради сумрака, омрака ради

Хмель ликующей гибели пью.

Все святыни отдам за мгновенье –

Бросить вызов законам Отца,

Бестелесный клинок преступленья

В ткани духа вонзив до конца.

1926-1950

14. САМОРАЗРУШЕНИЕ

Когда я холодно расторг

Завет, хранимый испокон,

О нет: то не был низкий торг

За право на самозакон.

Я твёрдо знал: возврата нет.

Есть горечь сладкого стыда,

Хмель наслаждений, волны бед,

Размах восстанья, ночь Суда.

Я знал, что глубже всех страстей

Есть Дно, откуда нет вестей,

Где так блаженно жмут тиски

Неискупляющей тоски.

Давно иссяк бы самый ад,

Когда бы не таило зло

В себе сладчайшей из наград

От спуска вниз, во мрак, на тло,

"Есть упоение в бою

И бездны мрачной на краю..." [15]

Не на краю, а в глубине

Восторг последний мнился мне.

1926-1950

II. МОСКОВСКИЕ ПРЕДВЕЧЕРИЯ

1

Как не любить мне колыбели

Всех песен, скорби, торжества,

Огни твои, мосты, панели,

Тысячешумная Москва!

От игр в песке, в реке, в газонах,

Войдя мне в душу, в кровь и плоть,

Всегда со мной ты в снах бессонных

И уз твоих – не побороть.

Всех вечеров твоих – пьянящий,

Упруго-брызжущий настой,

Народа шорох шелестящий

По неостывшей мостовой,

И над домами, в мгле воздушной –

Малинно-тусклый полукруг, –

Как не любить твой облик душный

Всем существом, от глаз до рук?

В часы любви к тебе – не помню,

Какому знамени служу,

С душой, опять блаженно-темной,

По стогнам знойным прохожу.

Когда с вокзалов мутно-синих

Поют протяжные гудки,

Я слугам сумрачной богини

Внимаю чутко, – и легки

Клубящиеся предвечерья,

Их лиловатый, сизый дым,

И весь мой город – лишь преддверье

Миров, маячащих за ним.

Бросаю жизнь в толпу, как в россыпь,

В поток вливаюсь, как ручей,

И с каждым шагом – легче поступь,

А кровь густая – горячей.

И на заре, когда задерну

Гардину светлого окна,

в голос твой упорный

Вникаю на границе сна,

Как в ропот мощный океана, –

И мысль прощальная остра,

Что хмель беспутства и обмана

Назавтра будет, как вчера.

1929-1946

2. НА БАЛКОНЕ

Островерхим очерком вдали –

Кремль

синий,

А внизу – клокочущая хлябь,

Поток:

Пятна перемешивая, смыв

рябь

линий,

Улица, как Волга, бурлит

У ног.

Ветром овеваемы, теплом.

дня

полны,

Высотой качаемы, смеясь,

Поём,

Чтоб с закатов розовых неслись

к нам

волны,

Нежа нас над городом – одних,

Вдвоём.

Зрелища и гульбища уже

чуть

алы,

Пенясь, точно свадебным вином

Ковши...

Ах, дитя беспечное! Когда б

ты

знала

Яд возревновавшей об одном

Души!

Имя повелительницы всех

снов

духа

Я не прошепчу тебе ни здесь,

Вверху,

Ни – в полночных комнатах, где плач

твой

глухо

Канул бы, как ветер среди хвой,

Во мху.

Только предвечернем ты кинь

взгляд

чуткий

На лицо любимое, когда

С террас

Вижу, как над городом бурлит

яд

в кубке:

Дымка над громадами труда,

Зыбь трасс;

Иль, когда средь ночи, меж глухих

штор

спальной,

Фонари бесчисленные – там,

На дне,

Чертят, как узоры на шелках

мглы

дальной,

Имя, приоткрытое судьбой

Лишь

мне.

1950

3. ГЛАЗА РУК

По стали, мрамору и дереву

Рукой внимательной скользя,

Я проходил – и плоть не верила,

Что их глубин постичь нельзя.

Я слышал ясно излучения –

То спрятанней, то горячей –

От страстной, как созданье гения,

Нагой поверхности вещей.

Она являлась расколдованной,

Жила беспечно и пестро

В камнях, в фанере полированной,

В блестящем никеле метро.

Я знал: то было эхо смутное

Живых, кипящих мириад,

Чьих рук касание минутное

Предметы бережно хранят.

Но вник я мудрым осязанием

Ещё безмерно глубже, в тло,

В пучины, чуждые названиям

И рубрикам "добро" и "зло".

Тот слой связует человечество

С первичным лоном бытия;

Быть может, в древних храмах жречество

О нём шептало, смысл тая.

Но имя то газообразное

Как втисну в твердый хруст речей?

Слова – затем, чтоб значить разное.

Их нет для общей тьмы вещей.

1950

4. ТАНГО

Подёргиваются пеплом оранжевые поленья,

Сужается у камина и блёкнет горячий свет...

О, эта терпкая мудрость просвечивающих мгновений,

Когда ты уснёшь бездумно, и ласк твоих больше нет.

Сквозь будущее различаю излучистый путь измены,

С неизъяснимой грустью вникаю в твои черты:

Вчера они были солнцем, сегодня они – драгоценны,

А завтра – забудет сердце путь к дому, где плачешь ты.

И слышу в туманах чувства неявственную октаву,

Звучащую дальним хором над крепнущею судьбой.

Напевы других свиданий, и бури, и ширь, и славу, –

И с лёгкой полуулыбкой склоняюсь я над тобой.

И плечи нам душит бархат лилового изголовья, –

Прими же прощальной данью и молча благослови

Опустошаемый кубок – весь бред этой терпкой крови,

Последнюю ночь всевластья закатывающейся любви.

1934

5. ГОСПОЖЕ ГОРОДА [16]

(Первое)

В пыльный вечер и днями жаркими,

Обещая прохладный кров,

Многолюдными манят парками

Гребни загородных холмов.

Там, зеркальными вея водами,

К югу медленна и широка,

Отдалёнными пароходами

На закатах поёт река.

И в сиреневом предвечерии

Всё истомою дышит здесь:

Брагой сумрачного поверия

Душно пенится город весь.

И опять – мостами и рынками

Ты заманиваешь меня

Над Басманными и Стромынками

В раскалённый конец дня.

В пестрых играх судьбы и случая,

В нишах лоджий, дворцов, казарм,

Осязаю изгибы жгучие

Твоих царственных риз и барм;

В каждом беглом прикосновении

Твой напиток дремучий пью, –

Пью в чаду головокружения

Близость чувственную твою.

И божественная, и суровая,

Страстью тусклою веешь ты,

И клубятся шелка лиловые

За кумиром моей мечты.

И, чуть застимые их волнами,

Как сквозь движущийся витраж,

Различаю зигзаги молнии

В смежном мире, ином чем наш.

Нет, никем ещё не распороты

Эти скользкие пелены...

Тайна! тайна! Богиня города!

Свет и морок моей страны!

1929-1950

6. ОДЕРЖАНИЕ

Я не знал, кто рубин Мельпомены[17]

В мою тусклую участь вонзил,

Кто бичом святотатств и измены

Все черты мои преобразил.

Только знаю, что горькие чары

Мне даны бичеваньем его;

Что овеяны нимбом пожара

Весь удел мой и всё существо.

И всё явственней, всё непостижней

Самому мне тот жар роковой,

Опаляющий венчики жизней,

Провожаемый смутной молвой.

Прохожу через тёмные лавры,

Через угли стыда прохожу, –

Дни и ночи гудят, как литавры, –

То ли к празднику, то ль к мятежу.

Глубока моя тёмная Мекка,

Её странный и гордый завет:

Перейти через грань человека,

Стать любовником той, кого нет.

1927-1950