Угрожающий шквал

поднимала, клубясь, в вышину.

Молча ширилась там

ночь творенья, как мир величава,

Приближаясь к чертам

побеждённого Сына Огня,

И был горек, как оцет,

своей фиолетовой славой

Над вершинами отсвет –

закат первозданного дня.

Не простым мастерством,

но пророческим сном духовидца,

Раздвигавшим мой ум,

лиловело в глаза полотно, –

Эта повесть о том,

кто во веки веков не смирится,

Сквозь духовный самум

низвергаемый в битве на Дно.

В лик Отца мирозданья

вонзив непреклонные очи

Всею мощью познанья,

доверенной только ему,

Расплескал он покров

на границе космической ночи –

Рати млечных миров,

увлекаемых в вечную тьму.

То – не крылья! То – смерч!..

Вопли рушимых, дивных гармоний

Потрясённая твердь,

где он раньше сиял и творил –

Демиург совершенный,

владыка в другом пантеоне,

Над другою вселенной,

над циклом не наших светил.

Я угадывал стон

потухающих древних созвездий,

Иссякавших времен,

догорающих солнц и монад,

И немолкнущий бунт

перед медленным шагом возмездья,

Перед счетом секунд

до последних, до смертных утрат...

И казалось: на дне,

под слоями старинного пепла,

Тихо тлеет во мне

тусклым углем – ответный огонь...

Бунта? злобы?.. любви?..

и решимость – казалось мне – крепла:

Все оковы сорви,

лишь на узнике ЭТОМ не тронь.

1950

6. ЮНОШЕСКОЕ

Мы – лучи Люцифера, восставшего в звёздном чертоге,

Сострадая мирам, ненавидя, любя и кляня;

Мы – повстанцы вселенной, мы – боги

Легендарного дня.

Смутно помнятся конусы древнего, странного мира –

Угрожающий блеск многогранных лиловых корон,

И, как лава, – озёра эфира,

Наше царство и трон.

Смутно помнится битва: нависшая тягость молчанья,

Шорох млечных шелков – галактический шелест знамён,

Титанический рокот восстанья,

Низверженье – в Закон.

О, впервые тогда первозданная ночь ликовала!

Она взмыла, росла – зачинался невиданный век:

Нас тяжелая плоть оковала,

И пришёл Человек.

Вспомни собственный дух в его царственном, дивном уборе!

Цепь раба растопи в беспощадном, холодном огне! –

Так впервые шептал Богоборец

Ранней юностью мне.

1923 (1950)

7. ПОДМЕНА

В те дни мне чудилось, что Ты

Следишь бесстрастно с высоты

За жизнью сирой,

За жертвой и за палачом,

Как Дева грозная с мечом –

Кримгильда Мира.[12]

В те ночи мнилось мне, что Ты

В мирах бесправных жнёшь цветы,

Как жница Бога,

И – Дочь сурового Отца –

Считаешь мёртвые сердца

Светло и строго.

Страсть напоённых горем дней

Прокралась в круг мечты моей,

В мой дух бездомный,

И становилось мне – не жаль

Склониться под святую сталь

На ниве темной.

И становилось мне светло,

Когда последнее тепло

Жизнь покидало,

Суля измену, суд, позор,

И непреклонно-светлый взор,

Как блеск металла.

1950

8. ХОЛОД ПРОСТРАНСТВ

Есть в гулких ветрах ледохода,

Чей рог я в ночах сторожу,

Угроза, разгул и свобода,

И властный призыв к мятежу.

С кромешных окраин вселенной

Вторгаются в город они,

Взметая прибой снегопенный,

К земле пригибая огни.

Насыщены удалью буйной,

Охвачены гордой тоской

Все призраки над полноструйной,

Над дикой, над страстной рекой.

Сверкают зенитные звёзды

Как яхонты небытия –

К сердцам сквозь бушующий воздух

Направленные острия.

И грезится древнему сердцу

Галактик безбрежняя даль,

Бескрайний чертог Миродержца,

Безумного бунта печаль.

Что разум, и воля, и вера,

Когда нас подхватят в ночи

От сломанных крыл Люцифера

Спирали, потоки, смерчи?

1927-1950

9. ПЕРВАЯ ВЕСТНИЦА

Когда, в борьбе изнемогая,

Взметает дух всю мощь на плоть,

Миг раздвоенья ждёт другая –

Вползти, ужалить, побороть.

Она следит за каждым шагом;

Она скользит сквозь каждый сон;

То вспыхивает буйным флагом,

То облечёт себя в виссон,

То девушкою у колодца

Прикинется на беглый миг,

То сказкой лунной обернётся,

Одна – во всём, всему – двойник.

В раденьях, незнакомых прежде,

Испепеляющих дотла,

Она в монашеской одежде

Хлыстовской бледностью светла.

В ночь игр, упорства и азарта

Едва удержишь лёгкий крик,

Когда внезапно ляжет карта

Спокойно-бледной дамой пик.

Фонарь у мокрых скамей сквера

Её усмешки знает власть,

И то, что смысл, надежда, вера –

В одном коротком слове: пасть.

И будешь, медленно сгорая,

Молить, чтоб уличная мгла –

Слепая, мутная, сырая,

Угль истязанья залила.

1950

10. УЛИЧНЫЕ ВОЛШЕБНИКИ

Сияла ровным светом газовая

Цепь фонарей в ночной тиши,

Неотвратимый путь указывая,

Поцеловав глаза души.

Ресницы вкрадчиво поглаживая,

Лаская лоб, как вещий друг,

Она сияла, завораживая,

В щемящий мир, в звенящий круг.

Опровергая будни – призраками,

Она воочию вела

В тот край, который только изредка мы

Днём вспоминаем сквозь дела.

И, странной сказкой раскаляемая,

Росла и пенилась в крови

Тоска, ничем не утоляемая,

О смерти, страсти, – о любви.

1950

11. РАЗРЫВ

Власть Твою, всемогущий Судья,

Об одном я молил: о любви.

Я молил: отринь, умертви –

Ночь одну лишь благослови!

Я молил, чтобы только раз

Единственная моя

Тихим светом бесценных глаз

Озарила мой лучший час.

Я молил, чтоб идти вдвоём

Сквозь полуночный окоём

В убелённые вьюгой края

В совершенном царстве моём.

Не услышал мольбу никто.

Плотным мраком всё залито...

Так карай же судьбу за то,

Что утрачена ось бытия.

1926-1950

12. ДРУГУ ЮНОСТИ, КОТОРОГО НЕТ В ЖИВЫХ

(Второе)

Истоки сумрачной расколотости

На злой заре моих годин

Ты, тёмный друг ненастной молодости,

Быть может, ведал лишь один.

Светлели облачными отмелями

Провалы мартовских чернот –

Их гулкие ночные оттепели,

Ледок хрустящий у ворот.

Мы шли Грузинами, Хамовниками,

Плечо к плечу в беседе шли,

Друзьями, братьями – любовниками

Нежнейшей из принцесс земли.

Но горизонт манил засасывающий,

И дух застав был хмур и тал;

И каждый раз – ступенью сбрасывающей

Диаметр ночи возрастал.

И каждый раз, маршруты скашивая,

Дождём окутанные сплошь,

Предместья ждали нас, расспрашивая

Про святотатство, бунт и ложь.

К Сокольникам, в Сущёво, в Симоново

Блестела сырость мостовых,

И скользкое пространство риманово

Сверкало в чёрной глади их.[13]

Как два пустынных, чёрных зеркала, мы,

Лицом к лицу обращены,

Замолкли, ложью исковерканные,

Но всё поняв до глубины.

И пусть заслоны, плотно спущенные,

Хранят теперь от мглы ночной, –

Всё давят душу дни упущенные,

Когда ты был ещё со мной.

1950

13

Предоставь себя ночи метельной,

Волнам мрака обнять разреши:

Есть услада в тоске беспредельной,

В истребленье бессмертной души.

Как блаженны и боль, и тревога!

В пустоту, мой удел! в пустоту!

Рокот хриплого, ржавого рога

В вое ветра ловить на лету!