* "Когда былых миров оранжевые зори..." Друг Андреева В. М. Василенко

(1905-1991), отличавшийся замечательной, не ослабевшей и в старости

памятью, в письме к Б.Н. Романову от 23 августа 1988 г. вспоминал: "...я

проводил часы многие годы, слушая его стихи, читая свои, восхищаясь его

романтическо-поэтическими "воспоминаниями" о его жизни в двух иных мирах,

где было несколько солнц (изумрудное, синее, такое, как наше) и были

удивительные утра, и дни, и вечера, особенно, когда эти солнца

встречались утром и вечером; расходясь – тоже; жизнь там была счастливая

- без войн, без злодеяний, все любили искусство, поэзию, не было страшных

городов-спрутов, городов-чудовищ... Он, Данечка, был всегда влюблён в

ослепительно прекрасных девушек, мечтательниц; в одну художницу, писавшую

зори и вечера, когда два солнца встречались и расходились. Он очень ярко

это описывал и говорил, что он помнит (цитирую на память): "Голубое

солнце неохотно уступало место золотому, и мы (с нею) замирали в

восторге, глядя, как голубые и золотые потоки света смешивались, голубые

ослабевали, гасли, а золото заполняло все мягким сиянием, очень были,

Витя (это мне), красивы печальные кипарисы, – они там тоже были, – это

дерево, Витя, есть и на других планетах, – они голубели, а потом

растворялись в золоте и казались вылитыми из золота; ветра по утрам не

было; они были неподвижны; золотом заливались – до дна – озера, – их мы

видели с холма, где встречал я с моей возлюбленной восход, – и я слушал,

как она произносила стихи... "Скажи, Даня, а ты помнишь эти стихи?" –

наивно спрашивал я. "Нет, конечно, – отвечал Андреев, – но я помню, что

они возвышенны и прекрасны".

** В АС вариант: "Не меркнут никогда живые ореолы".

=========================================================================

ДИКИЙ БЕРЕГ. Триптих

1

Помню: широкие губы,

Раскалённый песок

дней,

Подошвы, как рог,

грубые

От касанья гневных камней;

Ропот никнущего камыша

Под бурями первоначальными;

Мать и дед мой – у шалаша,

Под шумными – над головой – пальмами;

С тигром, с вепрем – лихой игры

Первобытное молодечество...

Это – предков моих костры,

Дикое моё младенчество.

2

Я возвращался с долгой ловитвы

С тушею кабана на спине;

Воля преследованья и битвы

Всё ещё клокотала во мне.

Веяли мощные воды Меконга

Свежестью

у песчаных излук,

И солнце гудело вечерним гонгом,

Падая за голубоватый бамбук.

На повороте крутого плёса

Ты мне открылась: смугла, гибка,

Влажные от омовенья косы,

Жёлтая лилия у виска...

Выронили руки тушу и стрелы.

Я видел грудь и белый оскал...

И я, как охотник, настиг твоё тело

На каменистом песке, у скал.

И скоро в ночь унесла река

Жёлтый огонь твоего цветка.

3

Привычные, как старый амулет,

Влачились будни монотонных лет.

Всё реже страсть, когда вечерний дым

Над очагами таял, синь и хмур,

Бросала нас желаньем молодым

На ложе жёсткое кабаньих шкур.

И друг от друга тайну не тая,

Мы оба старились – и ты, и я.

Луну и солнца золотой дракон,

Грозу и тучи – всё двоил Меконг

И мчал к закату, пенясь и крутясь,

Упавших пальм растерзанную вязь.

В водоворот его – всё реже, реже

Забрасывал я тягостные мрежи.

Мы старились. И только ввечеру

Садились снова к общему костру –

Молчать... смотреть, как пляшут наши внуки

И девушки, закинув руки.

За самой юной, самой стройной, круг

Горящих глаз следил – и мы следили...

Когда же, к ночи, всё забыв, наш внук

Её венчал венком из жёлтых лилий –

Мы новый сумрак, мудрый мрак печали

В глазах друг друга в этот час встречали.

1935

* * *

Тоскуя по древне-забытому краю,

Где петли блужданий моих пролегли,

Я долго по Атласу Мира гадаю,

По стёртым чертам терпеливой земли.

В названиях рек, городов, плоскогорий

Невнятные отзвуки тайны ловлю –

Ту древнюю тайну блаженства и горя,

Что знал, но не знаю, – забыл, но люблю.

Но дремлют блаженные архипелаги,

И заросли кроют истоки времен,

Руины империй в бушующей влаге

Вкушают никем не тревожимый сон.

И только порой нарастает – не слово,

Но странный, знакомый, возлюбленный звук:

Как будто из смутных туманов былого

Ко мне простираются тысячи рук –

Счастливых, как молодость, гордых, как лавры,

Трепещущих, как рождаемый стих...

Я вспомнил, я знаю. Так били в литавры

На каждой заре у ворот городских.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

1937

ИЗ ДНЕВНИКА

Но Запад прав: мы – дикари, мы – дети.

Страсть к жизни, жар, безудерж молодой

Чуженародной мудростью столетий

Чуть скованы... Сверкающей уздой

Науки, чисел, вер, идей заёмных

Как покорить неизжитую страсть,

Что нас влечёт, всё забывая, пасть

К земле, и плыть в её объятьях тёмных?

И европеец в чинном пиджаке,

До самых глаз затянутый приличьем,

На палубе под вольным гамом птичьим

Плывущий по тропической реке

Вдоль деревень, где злой и полнокровный

Зной гонит пот по бронзовым телам –

Он нам противен, как скопец духовный,

Как биржевик, вступающий во храм.

Мы молоды. И, выходя в дорогу

К кострам у неисхоженной тропы,

Берём с собой лишь сухарей немного,

Соль, сахар, чай да пригоршню крупы.

Ведь в реках плавных – рыба в изобильи

И ягод полны добрые леса.

Мы не храним от ветра волоса,

Подошв – от ласк росы, песков и пыли,

И солнце-друг веселым острием

Щекочет нас сквозь рваную рубаху:

Ведь ничего нет драгоценней праха

Родной земли и воздуха её!

Но яд, порой, тревожней и древнее

У нас в крови шевелит южный зной,

И знает тело, понимать не смея,

Как сладко пахнет дикий перегной;

На дне веков таимый корень рода

В тот миг оно в стихиях узнает,

Когда не знал ни Бога, ни народа

Наш праотец – один во мгле болот;

Когда, гонясь за бурошёрстным вепрем,

Упругий, быстрый, хищный и нагой,

Он гибко полз, и мягок под ногой

Был прах земли по жирно-влажным дебрям.

А вечером, когда, за клубом клуб,

Под шорох вай с трясин ползли туманы –

Сложив костёр, он вверх, как обезьяна,

Вскарабкивался на широкий дуб.

Там, с женщиной и с черноглазым сыном,

В лиановом дремал он гамаке,

Пока слоны трубили по долинам

И едкой кровью пахло на реке.

Кто колебал трепещущие кроны?

Что слышал он в те ночи на весу?..

Опустевали чьи-то – в тучах – троны,

Огромный шаг кровь леденил в лесу,

Смолкал сам тигр, в кострах чернели угли,

В ночных затонах лотос расцветал,

Когда весь мир, как храмовый портал,

Встречал, склонясь, Хранительницу Джунглей.

Не оттого ль вершин широкий шум

И в ясный день, и в полночь, и в ненастье

С такой тоской, с такою странной страстью

Мы слушаем, без речи и без дум?

Забудь, мой друг! Ни вепрь, ни тигр, ни кобра

Не зашуршат у мирного костра,

А те, чья власть листву колеблет – добры,

Как чуткая и нежная сестра.

1936

МАДЛЕНСКИЕ ПЕЩЕРЫ*

Когда обезьяноподобные люди

На сумрачном дне незапамятных рас

Вычерчивали на каменной груде

Свой первый, звериный иконостас, –