CLXXIII

На солнца чудотворных глаз взираю, Где тот, кем жив и кем слеза точится; Душа от сердца ищет отлепиться, Дабы припасть к сему земному раю; Но сласть и желчь тому присущи краю, И нить судьбы там паутинкой мнится; Амуру жалуясь, душа казнится — Узды крутой избегнуть, мол, не чаю. Так в крайностях плутая изначально, Вся — мертвый лед и жаркое пыланье, Живет она, то низменна, то горня. Воспряв на миг, сто раз вздохнет печально, Но чаще — пребывает в покаянье: Таков был плод от такового корня.

CLXXIV

Жестокая звезда — недобрый знак — Отражена была в моей купели, В жестокой я качался колыбели, В жестоком мире сделал первый шаг, И рок жестокой даме лук напряг — И взор ее обрадовался цели, И я взывал к тебе: «Амур, ужели Не станет другом мне прекрасный враг?» Ты рад моим терзаниям всечасным, Тогда как ей моя печаль не в радость, Затем что рана не смертельно зла. Но лучше быть из-за нее несчастным, Чем предпочесть других объятий сладость, Порукою тому — твоя стрела.

CLXXV

Лишь вспомню миг сей или сень предела, Где мне Амур хитро измыслил узы, Где стал рабом я дорогой обузы, Где горя сласть всей жизнью завладела, — Я — снова трут, и, словно встарь, зардела Былая страсть, с кем не разъять союзы, И вспыхнул огнь, и полегчали грузы — Тем и живу. До прочего нет дела. Но светит теплоносными лучами Мне явленное солнце ежеденно, На склоне дней, как поутру, сияя. Оно одно и есть перед очами, По-прежнему светло и сокровенно Благую сень и миг благой являя.

CLXXVI

Глухой тропой, дубравой непробудной, Опасною и путникам в броне, Иду, пою, беспечный, как во сне, — О ней, чей взор, один, как проблеск чудный Двух солнц, — страшит желанье. Безрассудный Блуждает ум — и нет разлуки мне: Я с ней! Вот сонм ее подруг: оне — За ясеней завесой изумрудной. Чей голос — чу! — звучит, слиян с листвой Лепечущей, сквозь шум вершин зыбучий, И птичий хор, и говор ключевой?.. Милей дотоль мне не был лес дремучий, — Когда б лишь солнц моих игры живой Не застилал от глаз зеленой тучей!

CLXXVII

Являл за переправой переправу Мне в этот долгий день среди Арденн Амур, что, окрыляя взятых в плен, Влечет сердца в небесную державу. Где Марс готовит путнику расправу, Я без оружья ехал, дерзновен, И помыслы не знали перемен, Одной на свете отданы по праву. И памятью об уходящем дне В груди тревога поздняя родится, Однако риск оправдан был вполне: Места, где милая река струится, Покоем сердце наполняют мне, Зовущее меня поторопиться.

CLXXVIII

Мне шпоры даст — и тут же повод тянет Любовь, неся и отнимая свет, Зовет и, прочь гоня, смеется вслед, То обнадежит, то опять обманет; То сердце вознесет, то в бездну грянет, — И страсть в отчаянье теряет след: Что радовало, в том отрады нет, И разум дума странная туманит. Благая мысль ему открыла путь Не по волнам, бегущим из очей, — Путь к счастью, но другая прекословит, И разум, принужденный повернуть Навстречу смерти медленной своей, Один удел себе и мне готовит.

CLXXIX

Да, Джери, и ко мне жесток подчас Мой милый враг — и для меня бесспорна Смертельная угроза, и упорно В одном ищу спасенье каждый раз: Она ко мне не обращает глаз, А выражение моих — покорно, И действует смиренье благотворно — И нет стены, что разделяла нас. Иначе бы она в моем уделе Медузою безжалостной была, Перед которой люди каменели. Один лишь выход нам судьба дала, Поверь, бежать бессмысленно: тебе ли Не знать, что у Амура есть крыла!

CLXXX

Ты можешь, По, подняв на гребне вала, Швырнуть мою кору в водоворот, Но душу, что незримо в ней живет, И не такая сила не пугала. Лавировать в полете не пристало: Золотолистый лавр ее влечет — И крылья быстры, и ее полет Сильней руля и весел, волн и шквала. Державная, надменная река, Ты, лучшее из солнц оставя сзади, К другому держишь путь издалека. Уносишь плоть, но ты же и внакладе: Душа стремится, взмыв под облака, Назад — в любимый край, к своей отраде.

CLXXXI

Амур меж трав тончайшие тенета Из злата с жемчугами сплел под кроной, Боготворимой мною и зеленой, Хоть сень ее — печальная щедрота. Рассыпал зерен — хитрая забота! — Страшусь и жажду я приманки оной; С начал земли, Предвечным сотворенной, Нежней манка не слышала охота. А свет, с кем солнцу проигрышны встречи, Слепил. Шнурок шел от сетей к запястью Пречистому, как снежное сиянье. Так завлекли меня заманной властью И мановенья дивные, и речи, И нежность, и надежда, и желанье.