CLXXXII

Сердца влюбленных с беспощадной силой Тревога леденит, сжигает страсть, Тут не поймешь, чья пагубнее власть: Надежды, страха, стужи или пыла. Иных бросает в жар под высью стылой, Дрожь пробирает в зной, что за напасть! Ведь жаждущему просто в ревность впасть И дев считать вздыхателями милой. Я ж обречен лишь от огня страдать И лишь от жажды гибну ежечасно, Слова бессильны муку передать. О, что мне ревность! Пламя так прекрасно! Пусть видят в нем другие благодать, Им не взлететь к вершине — все напрасно.

CLXXXIII

Но если поражен я нежным оком, Но если ранят сладкие слова, Но если ей любовь дала права Дарить мне свет улыбки ненароком, Что ждет меня, когда, казнимый роком, Лишусь я снисхожденья божества, В чьем взоре милость теплится едва? Неужто смерть приму в огне жестоком? Чуть омрачен моей любимой лик, Весь трепещу, и сердце холодеет, Страшусь примеров давних каждый миг, И этих страхов разум не развеет. Я женскую изменчивость постиг: Любовь недолго женщиной владеет.

CLXXXIV

Амур, природа, вкупе со смиренной Душой, чья добродетель правит мной, Вступили в сговор за моей спиной: Амур грозит мне мукой неизменной, В сетях природы, в оболочке бренной, Столь нежной, чтобы справиться с судьбой, Душа любимой, прах стряхнув земной, Уже от жизни отреклась презренной. Готовится душа отринуть плоть, Чьи очертанья были так прекрасны, Являя средоточье красоты. Нет, милосердью смерть не побороть. И если так — надежды все напрасны И безнадежны все мои мечты.

CLXXXV

Вот птица Феникс в перьях из огня, И этих ожерелий позолота На белой шее — силой приворота Чарует всех, мой бедный дух казня. Лучи ее венца как светоч дня, Амур в стекло их ловит, как в тенета, Сочится пламя струйкой водомета И даже в лютый холод жжет меня. Окутал пурпур царственные плечи, С лазурной оторочкою убор, Усыпанный пунцовыми цветами. Уносит слава далеко-далече, К богатым недрам аравийских гор Сокровище, парящее над нами.

CLXXXVI

Когда б Гомер великий и Вергилий Узрели ту, что ярче всех светил, Ее воспели б, не жалея сил, В единый стиль свои сливая стили, Энея бы хвалою обделили, Померк бы Одиссей и сам Ахилл, И тот, кто пятьдесят шесть лет царил, И тот, кого в Микенах погубили. Сей доблести и древней мощи цвет Теперь обрел еще одно светило, Где чистота в единстве с красотой. Блеск древней славы Эннием воспет, А я — о новой. Только б не претила Ей похвала моя, мой дар простой.

CLXXXVII

Пред ним Ахилла гордого гробница — И Македонец закусил губу: «Блажен, чья слава и поныне длится, Найдя такую звонкую трубу!» А чистое созданье, голубица, Кому слагаю песни в похвальбу, Моим искусством жалким тяготится, — Что сделаешь! Не изменить судьбу! И вдохновить Гомера и Орфея Достойной, той, кого бы мог по праву Петь горячо из Мантуи пастух, Рок дал другого, кто, пред ней немея, Дерзает петь о лавре, ей во славу, Но, кажется, его подводит слух.

CLXXXVIII

О солнце, ты и в стужу светишь нам, Тебе была любезна эта крона С листвой, зеленой, как во время оно, Когда впервые встретил зло Адам. Взгляни сюда. Склонись к моим мольбам, Не уходи, светило, с небосклона, Продли свое сиянье благосклонно, Желанный вид являй моим глазам: Я вижу холм и тень его косую, На тихий мой огонь она легла, На пышный лавр, он был тростинкой малой. Но тень растет, покуда я толкую, Заветный дол уже заволокла, Где госпожа живет в душе усталой.

CLXXXIX

Забвенья груз влача в промозглый мрак, Ладья моя блуждает в океане Меж Сциллой и Харибдой, как в капкане, А кормчий — господин мой, нет! мой враг. На веслах — думы. Сладить с ними как? Бунтуют, позабыв об урагане. Извечный вихрь страстей и упований Ветрила рвет в пылу своих атак. Под ливнем слёз, во мгле моей досады Сплетенная из неразумья снасть Вся вымокла: канаты как мочала. Два огонька погасли, две отрады, Уменье гибнет, разуму пропасть. Боюсь: не дотянуть мне до причала.

CXC

Лань белая на зелени лугов, В час утренний, порою года новой, Промеж двух рек, под сению лавровой, Несла, гордясь, убор златых рогов. Я все забыл и не стремить шагов Не мог (скупец, на все труды готовый, Чтоб клад добыть!) — за ней, пышноголовой Скиталицей волшебных берегов. Сверкала вязь алмазных слов на вые: «Я Кесарем в луга заповедные Отпущена. Не тронь меня! Не рань!..» Полдневная встречала Феба грань; Но не был сыт мой взор, когда в речные Затоны я упал — и скрылась лань.